Он перехватил меня на выходе из банкетного зала. Попросил уделить ему пару минут, оказавшихся после роковыми для нас со Стёпой.

Я не чувствовала никаких предвестников беды. Знаете, как многим иногда кажется, что «за мгновение до» какое-то внутреннее чутье подсказывает неладное, мое же внутреннее чутье не подсказало мне ровным счетом ничего. И в тот момент мне не показалось странным, что брат-близнец деда Стёпы искал моего внимания.

Анализируя сейчас, я могу с уверенностью сказать – когда мы с Игнатовым после встречи в холле вместе вернулись за стол, до нас никому не было никакого дела.

Никому, кроме него. Натана.

Он внимательно разглядывал нас обоих, задерживал внимание на мне, а после перевел взгляд на Стёпу.

Но даже если бы за столом я и смогла что-то почувствовать, то вряд ли мне бы позже удалось отказать в беседе родственнику любимого мужчины.

Оглянувшись назад, я кивнула и прошла с Натаном в смежное помещение – небольшой зал, человек на двадцать.

Стёпа оставался внутри, с дедом Мешу, но я хотела, чтобы он видел, как мы уходили. Не знаю почему, просто хотела, не вкладывая в эту реакцию никакого смысла.

Когда мы с Натаном остались наедине, мужчина не стал говорить обиняками и двусмысленными намеками. Предельно серьезный, сосредоточенный, основательный, он бил точно в цель, умудренно и выверенно подбирая слова так, что от каждой его четко произнесенной фразы бросало в дрожь.

Он транслировал жёсткость и непоколебимую решительность:

– Юля, вы же неглупая девушка и должны трезво оценивать весь масштаб происходящего. Этот год нужен Степану. Этот год – начало его профессиональной карьеры. Этот год – опыт, который он получит, чтобы стать лучшим. Он будет прекрасным врачом. Юля, а вы знаете, что важно для оперирующего врача? Баланс! Психологическая устойчивость. Сосредоточенность и адекватность. Милая моя, врач – это, прежде всего, ответственность за людские жизни, а если он будет приходить на операцию не выспавшимся, возбужденным и рассеянным, вы представляете какими могут быть последствия от подобной халатности?

Я спросила, как наши отношения со Стёпой и его профессионализм могут быть связаны, на что получила:

– Я наблюдаю за вами уже несколько дней. Вы думаете, я не понимаю, почему он расстался со своей бывшей подругой, почему разбиты кисти его рук, чего раньше в жизни моего внука не было. – Натан смерил меня пренебрежительным взглядом, будто обвиняя, и продолжил: – А мануальные навыки – первостепенны для оперирующего врача. Он работает руками, Юлия, руками! – умело давил он. – Ну сколько вы общаетесь? От силы неделю? А Стёпа уже сам не свой. Я понимаю, дело молодое, страсть, гормоны…

Говорить о том, что мы знаем друг друга с пеленок, не имело никакого смысла. Я видела это, но все равно сказала:

– У нас чувства. Я люблю его.

– Юля, я вас умоляю! – хрипло рассмеялся Натан. – За несколько дней общения у вас вспыхнули чувства?! Это называется влечением. А дальше-то что? Ты поедешь с ним в Израиль? – Он насмешливо выгнул бровь.

– Поеду, – ответила, не раздумывая.

– Ты настолько уверена в себе, что готова бросить здесь свою упорядоченную жизнь ради неизвестности? Юленька, Степана не будет дома целыми днями. У него стажировка, в том числе и ночная. Я планирую подключать его к операциям, дежурствам и сменам. Ты уверена, что готова ждать его одна в чужой стране? Ты уверена, что не начнешь обвинять его в постоянном отсутствии дома? Начнутся ссоры. А Степан крайне эмпатичен. Он будет нервничать, переживать, что, несомненно, скажется на его работе. Ты готова испортить ему жизнь?

В тот момент меня окатило ледяным душем.

Я… я растерялась.

Я действительно растерялась, потому что, несмотря на всю жестокость слов Натана, он в чем-то был прав.

У нас со Стёпой было всего два дня.

Два дня, за которые мы не вылазили из постели. Мы говорили о прошлом, но не заикались о будущем. Нам было хорошо друг с другом здесь и сейчас, а дальше? Ведь, чтобы это понять, нужно время?

– Юля, я ни в коем случае не собираюсь вмешиваться в ваши со Степаном отношения. Я лишь прошу вас оставить ему этот год. Общайтесь, дружите, узнавайте друг друга, и, если у вас действительно сильные чувства, этот год только подтвердит крепость ваших отношений.

Когда Натан уходил, я все же спросила:

– А вы не боитесь, что о нашем разговоре узнает Стёпа?

Он самодовольно усмехнулся, абсолютно уверенный в себе:

– Не боюсь. – И подошел ко мне близко, подавляя своей грузной энергией, – Юля, мы – семья, и ею мы останемся в любом случае. А ты, дорогая, никто. Пока никто. И еще неизвестно, станешь ли ты ее частью.

Он ушел, оставив меня в полном раздрае: душевном, физическом, мысленном.

Они – семья… и останутся ею…

А я…

***

– Пап, но ведь в его словах была доля правды? Если бы я рассказала Стёпе о нашем разговоре, тогда ему пришлось бы выбирать между мной и семьей! Он такой пап, Стёпа такой! Я бы стала для них камнем преткновения, а Стёпе еще работать с ним. – Смотрю на папу, выискивая в родном лице осуждение после моего длительного признания. Но его нет. Есть доброе отцовское снисхождение и тепло, которое меня расслабляет и придает сил говорить.

– Юля, Стёпа – мужчина. Он не маленький мальчик, за которого нужно думать. Ты должна была ему рассказать, а выходит так, что ты не оставила ему выбора, чтобы принять правильное решение. Ты сделала это за него.

– Я сделала это для него!

– А ты уверена, что от твоего принятого во благо решения он сейчас счастлив? – пресекает мои обоснования.

И я сдаюсь, робко потупив взгляд.

– Я не знаю… – шепчу.

Я могу говорить за себя: без него я не чувствую себя полноценной. Я поняла это сразу, как только следующим утром он улетел с родственниками в Израиль. Диана говорила, что никто не понял, почему Стёпа так внезапно сорвался. Уверена, Соня и Ди догадались об истинных причинах и пытались помочь, но мне было так плохо, что всякое вторжение на мою личную территорию я воспринимала болезненно и агрессивно. Я наврала подругам о том, что болею, а мой игнор – лишь нежелание никого заразить.

– Ясно, – улыбаясь, произносит папа. – А зачем ты нагородила кучу из вранья?

– Потому что Стёпа собирался остаться! Пап, он ради меня хотел остаться! – Я возбужденно подпрыгиваю на гостевом диванчике, на котором мы с отцом удобно устроились. – Бросить всё, к чему так стремился! Когда он об этом сказал, я испугалась. Растерялась, не знаю…

Прикусив нижнюю губу, замолкаю, но через несколько секунд меня снова прорывает:

– Знаю лишь то, что Стёпа действительно остался бы, а я потом не смогла бы смотреть в глаза его родителям. Я не собиралась говорить ему те отвратительные слова… Но он не захотел меня слушать, когда я попыталась предложить отношения на расстоянии. Он не захотел меня слушать, и я брякнула первое, что пришло в тот момент мне на ум, – виновато опускаю лицо.

Папа тяжело вздыхает. Ну что тут скажешь?

Чувствую, как долго разглядывает свою непутевую дочь.

– Пап, я виновата… – шепчу себе под нос.

Его руки притягивают меня к крепкому спортивному телу, а следом теплые губы целуют в висок:

– Виновата молодость. А когда, как не в молодости, совершать ошибки и глупости? – звучит над головой бодрый голос отца.

Поднимаю лицо и смотрю на папу.

Так странно. Он не выглядит удивлённым после моих откровений о чувствах к другу детства и не выглядит разъяренным по отношению к Натану. Он предельно спокоен и невозмутим. И такая реакция немного настораживает, а может, восхищает, ведь мой отец далеко не святой.

– Юлька, а знаешь, чем мы с тобой похожи? – Он кривит губы.

– Ростом? – улыбаюсь, подмечая, что дается мне это действие очень легко.

– Ну это даже не обсуждается! – ухмыляется отец. – Мы похожи с тобой вот этим. – Он стучит указательным пальцем себе по виску. – В свое время я столько натворил дичи, – качает головой, будто сам от себя в шоке. – Я обижал твою маму, а потом вымаливал у нее прощение, сидя на ступеньках в ее подъезде, – усмехается папа.

– Правда? – Отстраняюсь в неверии. – Я не знала. Вы такие гармоничные и цельные.

– О-о-о! – тянет отец. – Чтобы добиться этой целостности, мне пришлось себя перекроить кардинально.

– В этом тебе помогла мама?

– Она, – мягко улыбается папа. Когда речь заходит о маме, на его лице возникает вот это придурковатое выражение. – Она научила меня тому, что нужно разговаривать. Уметь разговаривать и слышать друг друга. Не пытаться решать самостоятельно, полагаясь лишь на свои догадки и представления о том, как будет лучше. Нужно говорить друг с другом.

– Да, – глубоко вздыхаю, соглашаясь. – Но у вас было время разобраться в своих чувствах, а на меня они свалились внезапно, как лавина, как нечто беспорядочное, которое я не ждала. Новое. Совершенно для меня новое, пап.

Максим Филатов аккуратно и ласково заправляет прядку выбившихся волос мне за ухо:

– Не-е-ет, это началось давно. Еще тогда, когда твой крёстный принес из роддома двух новорожденных близнецов. Тебе было чуть меньше годика, но уже тогда ты выбрала его. У детской кроватки, насупившись, ткнула маленьким пальчиком и сказала: «Мой». – Папа смешно копирует мой детский голос, выбивая из меня искренний смех. Да, я помню эту забавную историю. – Ты первая его выбрала. Просто тебе потребовалось больше времени осознать, что вы созданы друг для друга, а мы с матерью всегда об этом знали, да и Игнатовы, уверен, тоже.

Меня подбрасывает. Наполняет неведомой внутренней силой, энергией, пониманием, что это действительно так. Все об этом знали. Все, кроме меня.

– Пап, что делать? – спрашиваю испуганно, боясь не успеть.

– Делать шаг. Шагай. Твоя очередь идти к нему навстречу.

– А если он меня не простит?

– Степан? – удивляется папа. – Дочка, он – сын своего отца, – намекает на святость дяди Леона. – И знаешь, Юль, как-то давно мне твоя мама сказала: человеку можно простить все, кроме его отсутствия. А ты сейчас здесь, а не рядом с ним.

Мурашки от папиных слов пробираются под кофту, ледяной волной устремляются вверх, а затем срываются вниз. Я чувствую, как расправляются легкие, ощущаю, как в венах начинает пульсировать кровь, а сердце, которое я доселе не слышала, как заржавевший поршень, с трудом, но с огромным желанием разгоняется. Я возвращаюсь. К жизни. К себе. К нему.

– Пап, спасибо! – Кидаюсь на шею к отцу.

– Скажи, я был неплох? – подмигивает он.

– У тебя отлично получилось! – улыбаюсь в ответ.

– То-то же! А твоя мать в меня не верила, – смеется папа. – Сама, говорит, пойду к нашей дочери. Но я был настойчив, – причитает он. – Так, ребёнок… – Папа смотрит на часы. – А теперь ты снимаешь свою кофту, и мы едем обедать, договорились?

Я счастливо киваю.

Молодость – время, когда наши ошибки стоят не так дорого и их можно исправить. Она простит юношескую глупость, отсутствие опыта, но вряд ли сможет простить впустую потраченное время, когда ты не любил, не глупил, не боролся, не пытался быть счастливым и не ошибался. Главное – чтобы рядом был тот, кто сможет вовремя подсказать, где именно ты оступился.