Сказать оказалось легче, чем слышать секундную мертвую тишину, наступившую после брошенных мною слов.

Воздух мгновенно сгущается, наполняясь жутким страхом и частицами его замешательства, в течение которого я проживаю микроинфаркт.

– Что ты сейчас сказала? – недоверчиво щурится Степа.

Прячу лицо в ладонях.

Хочу закрыть себе уши, чтобы не слышать его разбитый, скрипучий голос:

– Юль, повтори?! Я, может, не расслышал?

Да! Не слушай меня! Не слушай, пожалуйста!

Позорно прячу лицо в ладонях: не могу смотреть ему в глаза.

Не могу.

Глаза не врут? Так говорят?

А мои врут! Я вру, и он поймет.

Я пообещала.

Так будет лучше? Да.

Для кого? Для него.

– Юль, ты сказала – не нужен? – переспрашивает гораздо тверже.

Нужен!

Очень нужен!

Очень, очень, очень!

Не глядя на него, вскакиваю с кровати. Я боюсь на него смотреть.

– Я… не готова. – Подхожу к окну, жмурюсь крепко-крепко. Стискиваю себя руками, туго, прочно, чтобы унять дрожь в теле. Оно тоже меня выдает, как и глаза, только больше. Стёпа знает мое тело. Все его реакции, ответы, потребности и желания знает. – Да. Не готова. – Голос сипнет, теряется. – Не готова уезжать в другую страну, бросать родителей.

Не хочу этого говорить! Не хочу! Не слушай меня! Не слушай!

Каждой клеткой кожи спины, каждым волоском на затылке чувствую, как он оказывается позади меня. Затем хватает за плечи и разворачивает лицом к себе.

Я опускаю глаза в пол.

Две секунды – ровно столько мне необходимо, чтобы натянуть равнодушную маску и очертить вокруг себя круг безразличия.

Бесшумно набираю в легкие отравленный мною воздух и поднимаю голову. Смотрю в его глаза. Там, в глубине темной холодной бездны, я вижу тлеющий огонек тепла, заставляющий мою кожу зудеть желанием прикоснуться к нему. И я прикасаюсь. Взглядом. Я могу только взглядом. Касаюсь им напряженного лица, очерчиваю горизонтальную глубокую морщину на лбу, обжигаюсь рвано и часто выдыхаемым воздухом, жадно впиваюсь в губы: яркие, влажные, на вид твердые, а на моем теле – мягкие, как нежный хлопок.

– Ладно. – Его взгляд бешено носится по моему лицу. – Вообще не вижу никаких проблем. Доучусь здесь. Пойду в ординатуру…

Мальчик мой… Любимый. Снова готов положить к моим ногам целый мир, а я опять тебя предаю… Снова делаю больно.

– Степ, нет! – выкрикиваю из последних сил. – У тебя учеба, у меня здесь любимая работа. Ты шесть лет упорно трудился, чтобы в шаге от мечты повернуть назад?! Тебя ждет впереди успешное, перспективное будущее! Ты хочешь обесценить свой труд и всё бросить?! – Мой голос эхом отражается от стен и режет любимые черты его лица на мелкие уродливые порезы.

Слышу себя со стороны, и мне кажется, я звучу достаточно твердо, в то время как внутри меня водопад слез, стекающих прямо в сердце. Оно плачет.

– Юль, я тебя не понимаю. О каком будущем ты говоришь, когда в нем не будет тебя?! Я что-то вообще не догоняю. Ты о чем? Ты сейчас предлагаешь мне ехать в Израиль, а сама продолжишь жить как раньше?! Юль, ты что творишь, родная?!

Меня трясет. От каждого его слова трясет. Но я молчу.

Нагло, мнимо вызывающе смотрю ему в глаза и молчу, проживая внутри себя землетрясение. Оно убивает во мне все живое и ценное.

Ненавижу себя. Ненавижу! И все, что случилось ненавижу!

– Юль, тебя сейчас куда-то не туда несет! – Стёпа хватает меня за плечи, встряхивая, обжигая яростью черных расширенных глаз: незнакомых, чужих.

– Давай пока оставим всё, как есть, и не будем усложнять друг другу жизнь? – жалю его. Мне противно от себя так, что тошнит. – Мы могли бы…

– Да ты, бл*ть, издеваешься?! – взрывается Стёпа. Я морщусь. Он стискивает меня, как боксерскую грушу. – Че с тобой, Филатова?! – Он берет в ладони мое лицо, заставляя смотреть ему в глаза. – Я люблю тебя. Юль, я люблю! Проснись. Я. Тебя. Люблю. И я знаю, что ты меня тоже, – болезненно улыбается. – Нет никаких преград. Вообще ничего нет. Отомри.

Не говори так, пожалуйста.

Не надо.

Стряхиваю щемящую нежность к нему, шепча:

– Откуда?

– Что?

– Откуда ты знаешь, что я тебя люблю? Я никогда тебе об этом не говорила.

Я впиваюсь ногтями в ладони, гашу в себе боль – ту боль, с которой говорю ему всю эту мерзость.

Стёпа вздрагивает, как от пощёчины. Эту пощёчину заслуживаю я, и принимаю ее, когда вижу его лицо, искаженное ненавистью ко мне.

Он замирает. Убирает от меня руки, отводит взгляд, а потом снова жжет чернотой проступивших эмоций.

Нас разделяет какой-то микроскопический шаг. Всего шаг, после которого я могу броситься ему на шею, все рассказать, забрать свои слова обратно и получить от него такое необходимое мне прощение. Это желание во мне кровоточит, беснуется, просится, но я стою неподвижно и ощущаю, каким мягким и неустойчивым становится пол.

– А ведь правда, Юль, – невесело усмехается Стёпа. – Это же я, как дурак, душу перед тобой выворачивал. Ты же мне ни единого гребаного слова о своих чувствах не сказала, только стонала. По дружбе, Юляш?! Трахалась ты со мной тоже по дружбе?

– Стёп… – Пячусь назад, когда Игнатов делает шаг в мою сторону.

– Нет, бл*ть, ответь! – Резким движением руки он сбрасывает со стола вазу с каллами. – По дружбе?

Я зажимаю рот ладонью и беззвучно кричу в нее.

– Стёп, не надо, пожалуйста. Мне страшно… – Часто дышу.

– Страшно?! – Он вбивает кулак в комод. – Ты мне все душу вытрепала! С самого детства свои ядовитые корни во мне отрастила и травишь ими! Сколько мне перед тобой эту душу выворачивать?! Сколько ты будешь руки мне выкручивать?!

Не могу.

Не могу больше.

Бросаюсь вперед, но Стёпа резко пригвождает меня к месту:

– Бл*ть, не подходи ко мне!

– Стёп… – Делаю шаг к нему.

– Стой на месте. Юль, просто стой на месте! Я сейчас на таком кураже, что, бл*ть, один шаг – и зацепит нас обоих! – Он вцепляется пальцами себе в волосы.

Его глаза – омут с кровяными вкраплениями.

Буравя меня холодным, помутневшим взглядом, Стёпа отступает назад.

Я вижу его ссутуленную спину, которая за считаные секунды исчезает за входной дверью.

Он ушел. Ушел…

Возникшая пустота оглушает.

Стою в тишине, ощущая свой пульс всюду: в горле, в ушах, сбоку на шее там, где истерически бьется пульсирующая вена.

Я не могу пошевелиться, когда пробую сделать шаг.

Я хочу к нему.

Я хочу к нему!

Крупная дрожь сотрясает мое тело, стягивает в узел, не давая дышать.

Что я натворила?!

Где мои сланцы? Где моя обувь? Джинсы?

Да. Мне нужны джинсы.

Я догоню. Успею.

Да. Я хочу к нему. Мне нужно. Мы же справимся?

Где, твою мать, мои кроссовки?!

Неподвижно мечусь по комнате, когда дверь с грохотом открывается.

Ударяется о стену, вышибая из меня немой крик.

Я замираю. Меня накрывает инстинктивной паникой, сносит ледяной разрушающей волной, потому что я вижу в глазах Стёпы шальной, практически звериный блеск.

Черты его лица твердеют, чужой, жесткий взгляд хлещет по щекам. В нем плещется безумие, холодным страхом скручивая живот.

Он ловит мои запястья, грубо утаскивает меня к кровати, бросает на постель и становится между моих ног.

– Стёп, не надо! – молю, когда понимаю, что он собирается сделать.

Его рука агрессивно дергает молнию брюк.

– Пожалуйста… – Отползаю назад, но он хватает меня за стопу, притягивая к себе. В его глазах необузданный ураган ненависти, направленной на меня. Ужас опутывает мое тело от понимания, что это с ним сделала я. Меня тошнит. Меня дико тошнит. – Пожалуйста, не надо! Стёп, нет! – сипло кричу, когда он наваливается сверху.

– А че так? Трахну тебя напоследок, Юляш. По дружбе. Перед отъездом. – Он рвет на мне футболку, грубо сжимая грудь.

Голова кружится.

Я сплю?

Белесый туман перед глазами… Значит, я сплю?

Привкус соли на моих губах кричит о том, что всё правда. Явь, с которой я не в силах бороться. Я принимаю её, я сама виновата.

Слёзы заливают лицо.

Я больше ничего не слышу, не чувствую, закрываю глаза, обмякаю. И все вокруг замирает. Прекращается.

– Бл*ть, бл*ть, бл*ть! – Его кулак врезается в постель рядом с моим лицом. – Всё, Юль. Всё. Прости. Я не трону тебя. Никогда… – Он утыкается мне в висок, опаляя рваным дыханием, и спустя мгновение скатывается с моего тела.

Я смотрю на белую занавеску. Ветер заигрывает с ней, треплет.

Который сейчас час?

Поджимаю ноги к груди и сворачиваюсь в клубок. Опускаю тяжелые веки, когда дверь с глухим ударом захлопывается…