Ее ноги, обутые в изящные босоножки, тонут в речном песке.

Филатова несётся к воде, не обращая внимания на этот дискомфорт. Кулаки сжаты, а обнаженная до лопаток спина слегка сгорблена.

Она подходит к реке настолько близко, что проваливается каблуками в мокрый песок, а к кончикам пальцев подкрадывается сонная ленивая волна.

Небольшой пляж освещен одним-единственным тусклым фонарем, но его достаточно, чтобы разглядеть: в этот поздний час мы здесь вдвоем.

Теплый порыв ветра собирает с плеч длинные волосы и отбрасывает их на спину, пряча от меня её смуглую кожу.

Я делал это всё детство, юношество и делаю сейчас: таскаюсь за нею по пятам. Но я уже смирился с тем, что «моя болезнь» неизлечима. Этот факт просто стоит принять. Сложить оружие, сдаться и дальше продолжить нести свой пожизненный крест.

– Юль, – зову негромко, уверенный в том, что не напугаю её в любом случае. Она знает, что я у нее за спиной, но в этой ночной тишине каждый шорох кажется громким. – Юль, ничего не…

– Случилось! – Филатова резко оборачивается. Свет от фонаря падает ей на лицо. Она не плачет, но близка к этому. – Случилось! – практически кричит Юлька. – Я его чуть не ударила, понимаешь? Я собиралась ударить человека! – Юлька впивается в меня такими бесконечно потерянными глазами, будто ее мир перестал вращаться.

Не знаю, в каком мире она жила последние шесть лет, но отчего-то мне кажется, что он был соткан исключительно из цветов.

Рассматриваю девушку. Новую. Она для меня вся новая и логичная, и в то же время нелогичная, пугающая, но все такая же манящая.

– Но ты этого не сделала, – решаю напомнить. Она грызет себя, сжирает, а я не понимаю, откуда такая реакция. Пять минут назад она летела, как амазонка, в атаку, а сейчас – такой откат на триста шестьдесят.

– Я бы сделала, – шепчет на выдохе и обнимает себя руками. – Если бы не ты…

Если бы не я…

Да.

Я бы в любом случае не дал ей этого сделать: будь она прежней боевой девчонкой-каратисткой или такой, как сейчас, – цветочной Феей.

Гребаный Юра совершенно не тот предмет ее внимания, о которого ей стоит марать руки, а у меня не было точного плана. Я ничем не руководствовался, когда заметил дернувшуюся в сторону надравшегося «афганца» Филатову. Я действовал на инстинктах.

Удар по его невменяемой роже был таким же внезапным для него, как и для меня.

Разжимаю пальцы правой руки. Кости словно онемели.

Я знаю, что завтра огребу от Натана. Правая рука – основной мой рабочий инструмент, но я подумаю об этом на днях, поскольку сегодня у меня, бл*ть, посвящение.

Я впервые дал по морде.

Мне двадцать три, и я лишил девственности свой кулак во второй раз. Это забавно, с учётом того, что первый раз я лишил его девственности сразу, как только мои гормоны начали активно штырить, но весь фокус в том, что и то, и другое связано с Филатовой.

Не знаю, стоит ли гордиться, но мой кулак остановил «афганца». Не знаю, каковы последствия, ведь я погнался за Юлькой сразу, как только она бросилась бежать из зала.

– Ты собиралась защитить Софи, – накидываю ей оправданий.

– Я не на спарринге! – вторит Филатова.

– А смысл тогда всех боевых искусств? Колошматить друг друга исключительного на ринге?

Ее ноздри раздуваются. Она милая. Милая взбешенная Фея.

– Меня никто не трогал! Это не было бы самообороной… – Юлька начинает метаться из стороны в сторону, гнобя себя за несуществующую проблему.

– Ты собиралась защитить Софи! – повторяю с нажимом.

– Да! – внезапно взрывается Филатова. – Я собиралась защитить Софи. Именно так я и думала в тот момент. А сейчас… – Она замолкает, закусывая губу.

– Что сейчас?

Юлька упрямо молчит.

Уверен, в своей голове она себя уже сожрала.

– Сейчас мне не десять, – еле различимо шепчет Филатова. – Мне двадцать четыре, Стёп. Как бы это выглядело? – Она поднимает на меня глаза.

Твою же мать!

Вместе с тем, чтобы заржать, мне хочется повалить ее на песок и зацеловать это полудетское лицо. Оно сейчас именно такое – наивное, детское, стыдливое. И не реагировать у меня не получается, но эти реакции далеки от тех низменных рефлексов. Они, хара, глубже, сильнее, мощнее: я тупо хочу ее обнять, прижать к себе и сказать, какая херня то, о чем она беспокоится!

Но я собираю свои хотелки в кулак и пытаюсь шутить, не будучи уверен в том, что у меня круто получается:

– Выглядело бы прикольно! Знаешь, некоторых заводит женская драка.

Да, я не по части юмора. У меня с этим не очень, но я хочу хоть как-то её отвлечь.

Юлька качает головой, а потом отворачивается.

Согласен: вышло неубедительно.

Она смотрит на водную гладь, обняв себя за плечи.

– Это я виновата в том, что случилось, – бесцветно шелестит Юлька спустя несколько секунд.

Не понял?..

– Юль… – Поднимаю отбитую руку, собираясь коснуться хрупкой спины, но … не решаюсь… Сжимаю пальцы в кулак, чтобы не наглупить, ощущая адскую боль, которая отрезвляет.

– Да, я виновата. – Филатова оборачивается ко мне. – Мне нужно было уговорить Софи взять в свидетельницы Дашу или Диану. – Ее взгляд отчаянно мечется по моему лицу. – И тогда не случился бы Юра… – Ее подбородок начинает дрожать. – И весь этот кошмар, который он устроил, – разгоняет сама себя. – Это я испортила свадьбу лучшей подруги.

– Юль, ты говоришь ерунду! – Я тоже завожусь.

– Это не ерунда! – Она повышает голос.– Это мой рост! Рост и связанные с ним проблемы!

При чем тут ее рост?! Не помню, чтобы он был для Филатовой проблемой. Она гордилась им. Я тоже восхищался. Восхищался и лишал девственности свой кулак, представляя Юлькины бесконечные ноги.

– Он приносит мне только проблемы! – продолжает она. В ее глазах собираются слезы, а во мне – паника. Потому что я ни черта не знаю, что мне делать с этими слезами! Я научился справляться с истерикой Сары, а слезы Филатовой – как непротоптанная тропа в темном лесу.

– Юля… – хочу успокоить, но от звука моего голоса Филатова начинает реветь.

Ох, хара, бл*ть!

Растерянно провожу пятерней по волосам, забывая, что мои пальцы в труху. В труху и мой мозг, и это служит для меня тупым, но все-таки оправданием, потому что не знаю, как по-другому мне ее успокоить. Притягиваю Филатову к себе, обхватываю заплаканное лицо ладонями и, не давая ни себе, ни ей времени подумать, впиваюсь в ее губы своими.

Я затыкаю её. Её истерику.

Отключаю в себе ощущения.

Не запоминаю, не чувствую, не пробую, не глотаю, чтобы потом не сдохнуть.

Просто, твою мать, затыкаю ей рот!

Я держу лицо Юльки в ладонях, а ее губы в своих. Не раздвигаю, не скольжу, не кусаю – ничего не делаю. И не дышу, чтобы не поплыть от ее запаха.

Отсчитываю несколько секунд и отпускаю Филатову.

Делаю два шага назад и начинаю беспорядочно загребать в себя воздух.

Юлька смотрит на меня стеклянным взглядом. Ее глаза широко распахнуты, а губы разомкнуты.

Мне страшно!

Вполне вероятно, я могу стать Юрой и получить от Филатовой то, что не получил он.

Когда-то, в пятнадцать, я провернул похожее, украл ее поцелуй, и получил нагоняй.

Я жду его и сейчас, этот нагоняй, но высохшие за мгновение слёзы в ее глазах воодушевляют. Если я и огребу, то хотя бы за результат.

Филатова медленно поднимает руку. Я слежу за ней, чтобы быть готовым принять удар, хоть и блокировать его не собираюсь. Но, к моему удивлению, Юля растерянно дотрагивается до своих губ, задумчиво хмурится и отворачивается. Затем делает несколько шагов от меня и, когда я уже готов сорваться за ней, оборачивается, говоря:

– Что ты сейчас сделал?

Что ответить-то?

Насколько этот вопрос опасен для моей жизни?

Признаться или сказать, что я жонглировал дынями?

– Я тебя поцеловал.

– Поцеловал… – повторяет Юлька заторможенно. – А ты… – Она сглатывает. – Ты не мог бы сделать это еще раз? Поцелуй меня, Стёп… – смотрит виновато, умоляюще.