– Дед, ты хоть так открыто не пались! – Наклоняюсь к старику Мешу, не переставая следить за снующими официантами, обслуживающими наши соединенные три стола.

Дед недовольно пихает меня локтем, чтобы отстал, и продолжает с аптекарской точностью наполнять свой стакан пейсаховкой (1), привезенной из Израиля:

– Таки из нас двоих, хабэн шэли (2), этим занимаешься ты. – Мешу закрывает бутылку водки собственного производства и невозмутимо ставит рядом с собой, поблагодарив кивком головы и улыбкой старого прожжённого еврея девушку-официантку, подающую ему блюдо из утки. – Богдан, мой мальчик…– Приподняв стакан, дед окликает жениха Сони, пока я отупело пытаюсь переварить дедовские загадки. Он у нас настоящий «одесский еврей», распаляющийся анекдотами и глубокими умозаключениями, истину которых дано познать не каждому смертному. – Прими-таки мои искренние поздравления. Пусть этот вечер, сынок, останется у тебя в памяти как самый счастливый день в твоей жизни! – напутствует он, прикладываясь губами к стакану с водкой.

– Дед Мешу, – хохочет Богдан, поглядывая на настороженную Софи, – свадьба завтра. Еще рано поздравлять, – деликатничает будущий деверь.

– Я знаю, сынок. – Он с сожалением смотрит на парня, а затем, посмеиваясь, на Софи, взрывая наш стол дружным хохотом.

– Спасибо, дедуль, – кривится Соня и обиженно закатывает глаза. – Вообще-то я твоя правнучка, и я всё слышу.

– А шо я-таки сказал, милая? Пусть твой жених заранее готовится быть голодным, виноватым и вечно обязанным, – парирует дед Мешулам и принюхивается к утке.

Я толкаю деда в бок, привлекая его внимание к себе, чтобы спросить о том, что зудит во мне всё это время:

– Мешу, что ты имел в виду?

Старик отрывается от созерцания своего блюда и на мгновение задумывается, припоминая, вероятно, наш с ним разговор. Пригладив длинную седую бороду, хрипло тянет нараспев:

– Таки дыру протрешь скоро.

Хара, бл*ть!

– Дед, хорош ходить огородами, говори…

– Может, и мне уделишь время? – Сара прерывает мою реплику, заставляя переключить внимание на нее (прим. автора: Сара говорит на иврите).

Я сижу между ней и дедом. Меня принципиально посадили за ужином рядом с Мешу, поскольку дедовское занудство не каждый осилит, но я сегодня тоже, кажется, мимо.

Настроение моей девушки далеко от радужного, а мое – примерно, как кардиограмма страдающего аритмией.

Не могу ее осуждать и беру полную ответственность на себя за наши настроения, поскольку понимаю, что явно косячу.

Сегодня утром мы с Сарой поругались из-за того, что я в который раз шкерился от нее в ванной, как какой-то торчок, а прошлой ночью отказал своей девушке в сексе, при том, что у нас с Сарой в близости никогда не было недопонимания и границ. Я сослался на головную боль, как истеричная девка.

Я сам выставляю между нами границы и сам же раздражаюсь из-за этого.

Я не хочу обижать Сару, но обидел и признаю это.

Не сдержался, когда вдобавок ко всему прочему дерьму напротив нас поселилась причина моего бешенства.

Я нагрубил Саре. Нагрубил за то, что она попросила найти для нас номер в другом корпусе.

Черт, я не знаю, какими еще словами уверить нас обоих в том, что Филатова – практически родня, на которую у меня стоять на «двенадцать» аморально и не по-дружески! А мы же, бл*ть, дружим!

– Сара, я здесь. И я с тобой, – шепчу на иврите, смотря в глаза своей девушке.

– Таки цветущие женщины аллергии не вызывают, йелид шели (3), – скрипит над ухом старик.

Поворачиваюсь к нему и вопросительно приподнимаю брови, на что получаю лукавый еврейский прищур и кивок. Прослеживаю за взглядом деда, замечая, как стискиваю до посинения в пальцах вилку, а затем наблюдаю за дедом, поглаживающим свою длинную бороду. Он смотрит вперед, но мне не нужно уточнять, куда именно – я сам оттуда не выныриваю половину вечера.

Там Юлька тусуется. На противоположном конце нашего стола.

Её смех периодически долетает до нас, и я ловлю его, распихивая по карманам. Он у нее забористый. Толкает, как терпкий коньяк. Неудивительно, что старого еврея тоже пробрало.

Юлька сидит в окружении молодняка, возвышаясь над ними, но ни черта не выглядит взрослее с этой улыбкой. Рядом с ней жмется девчонка Юдинская (4). Охренеть, когда я видел Оленьку в последний раз, она только вылезла из памперсов.

Сегодня … Черт, сколько ей? Лет пятнадцать? Тогда, млин, я уже пенсионер, потому что мой брат Пашка, щемящийся с другого бока Филатовой, закапал слюнями свой подбородок, доводя Олю до красноты.

О, ну приехали!

Офигеть, мне ж не показалось – вот этот открытый рот и щенячий блаженный взгляд младшего брата?

У нас че, это семейное – облизываться на дочерей близких друзей наших предков?

Смотрю на Мишку, тот брезгливо морщится, поглядывая то на брата-близнеца, то на Оленьку.

Понятно. Теряем пока одного пацана.

Усмехнувшись, невзначай бросаю взгляд на Филатову и залипаю.

Улыбаясь, она смотрит на меня и неожиданно прилипает спиной к спинке стула, вертя головой то в сторону Павла, то следом в сторону Оли Юдиной, и заговорщически мне подмигивает.

Растягиваю губы в усмешке, прикрывая их кулаком.

Намек понят и принят.

Что, подруга, я не один заметил, как между мелкими искрит? Внимательная, да?

Я, хара, так же в свои шестнадцать кипятком ссался от твоего запаха и присутствия, так какого черта тогда не замечала?!

– Она пялится на тебя! – врезается в сознание голос Сары. – Я больше так не могу! Что между вами происходит? Я не дура! Я все вижу! Она специально поселилась рядом с нами, чтобы быть ближе к тебе! – рычит на иврите.

Она не гасит в себе эмоции, когда бросает нож в тарелку, привлекая внимание практически каждого за столом.

Ее взгляд меня полосует.

Мне никогда не было неудобно перед своей семьей, но сейчас я готов сквозь землю провалиться, чтобы не чувствовать на себе взгляды близких людей и их внимание, которое, зараза, этим вечером должно полностью принадлежать жениху и невесте, а не моей гребаной персоне!

1 – еврейская водка

2 – (иврит) – сын мой

3 – (иврит) – мой мальчик

4 – дочка Алисы и Андрея из романа «Фартлек»