82. Здесь необходимо отметить общую тенденцию русской философии: вещи должны быть в каком-то виде -объединены. Личности должны неким образом соединяться с другими личностями. Этот взгляд присущ Чаадаеву, особенно заметен он в славянофильском понимании единства личности и коллектива (на пример, соборность у Хомякова), это перерастает во «всеединство у Вл. Соловьева и появляется в виде «многоединства», «все единства» в работах Федорова. Очень убедительными кажутся комментарии на эту философскую тему Джорджа Янга: «Во всех этих моделях индивидуум сам по себе еще не завершенная субстанция. Индивидуум завершает себя, становится целостный только тогда, когда становится частью большего. Русские мыслители, как и русские композиторы, любят большие хоры» (Young. 1979, 179). Наличие «большего», о котором говорит Янг, предопределяет ассиметрию отношений с чем-то меньшим, то есть с личностью как отдельным, незначимым индивидом. Это тот самый обязательный меньший статус, то признание собственной личной не значительности перед лицом всех, которая и составляет мазохистский элемент русской мистической философии. Как говорит Соловьев, подчиняться надо «свободно», то есть мазохистски. Даже великий актимазохист Федоров, который с такой страстно сопротивляется покорности по отношению к смерти и который отрицает альтруизм как «рабство» и «саморазрушение» (Федоров. 1906-1913. Т. П, 201), рассматривает мазохистскую покорность многих всем как идеальную альтернативу. Иначе «проект», который он предлагает, нельзя было бы назвать «общим делом». Федоров не хочет, чтобы человечество принуждаемо было «слепой силой природы», но его собственные произведения, по сути, принуждают или, говора иначе, приглашают читателя к нравственному мазохизму. Есть определенная ирония в том, что Федоров оказался от общедоступности своих книг («не для продажи» было написано на титульном листе издания Верного). Он как будто чувствовал, что широкое всенародное принятие его идей досадно напоминает принятие «слепой силы природы».