— Продолжай. Теперь ты в безопасности, — повторяет она.

Спорно.

Прочистив горло, я продолжаю:

— Кейси была слишком близко к двери и вне поля зрения, я думаю. Энцо никогда не упоминал, что встречался с другой девушкой, и папа ни за что не позволил бы Энцо увидеть, что он с ней сделал. Ему повезло, я думаю... — я прервалась.

— Тринити, — начинает офицер, потом делает паузу, кажется, что ей трудно подобрать слова. — Почему Сильвестр изуродовал Кейси так, как он это сделал, а не тебя?

Я смотрю вниз, дискомфорт стучит в моих костях.

— Я нравилась ему больше, — задыхаюсь я, кривя лицо от намека. — Он... предпочитал... я ему нравилась по-другому. Поэтому он... наказывал нас по-разному.

Ее лицо опускается, отвращение и ярость смешиваются в ее глазах. Но она быстро опускает взгляд, скрывая свою реакцию на что-то ужасное и уродливое, и, черт возьми, это не моя история.

Офицер Бэнкрофт делает пометки в блокноте, и мне кажется, что крошечные жучки пилят мои нервы, становясь все агрессивнее, чем дольше она пишет.

Неужели я сказала что-то другое, чем Энцо? Неужели она нашла брешь в моем рассказе и пишет, какая я лгунья?

Однако она заканчивает и поднимает голову, улыбаясь мне не иначе как с добротой.

— Ты упомянула, что в подвале было захоронено несколько тел. Ты знаешь, кто эти люди? — спрашивает она. Она возвращается к вопросам о найденных людях, и моя паника снова усиливается.

Я смотрю вниз, чувствуя почти головокружение от того, насколько ключевым является этот единственный вопрос. Мы с Энцо долго думали над этим после того, как ответили на звонок по радио, — над тем, чтобы наконец убить Сойер Беннет. Я знала, что если я хочу жить дальше, не оглядываясь через плечо, она должна умереть.

— Энцо был не первым, кто потерпел кораблекрушение в этих водах. Их было несколько. И отец... он не позволил им уйти. Нас прятали от них, так что я никогда их не видела, но... одна дала о себе знать.

Бэнкрофт наклоняется вперед, внимательно слушая.

Сглотнув, я объясняю:

— Она плохо адаптировалась, и он подумал, что мое присутствие может помочь. Думаю, в какой-то степени это помогло, но я не стала менее несчастной...

Я провожу пальцами по губам, прерывая себя.

— Все в порядке, — уверяет Бэнкрофт. — Тебе можно так говорить.

Я киваю.

— Ее звали Сойер. Сойер Беннет. Мы были... были друзьями, я думаю. Она много рассказывала мне о своей жизни. Но она... она всегда плакала и кричала, чтобы ее отпустили. Однажды ночью все прекратилось, и я больше никогда ее не видела.

Слезы наполняют мои глаза, и моя нижняя губа дрожит. Хотя причина моих слез надуманная, я действительно чувствую, что убиваю себя и того, кем я была раньше. Это эмоция, которой я не могу дать название.

Горе, я полагаю.

Может быть, и облегчение.

Я фыркаю, сжимая руки, чтобы унять дрожь.

— Папа не сказал нам, что случилось, но у меня сердце разрывалось от того, что я потеряла ее, поэтому я стала рыться в его вещах, чтобы выяснить причину, — пролепетала я, мой голос был хриплым от непролитых слез. — Я... нашла это.

Я сдвигаюсь и лезу в задний карман, достаю письмо и дрожащей рукой протягиваю его офицеру.

Мое сердце бьется так сильно, что я чувствую его в ушах. Бэнкрофт нахмурила брови, открывая письмо и начиная читать его.

Ложь никогда не была худшим из моих грехов, только первым из них.

В тот день, когда я сказала родителям, что Кевин Джеймс Беннетт насиловал меня, мать ударила меня по лицу, а отец потребовал, чтобы я извинилась за ложь о чем-то таком больном.

Они смотрели на меня так, как будто я была насильником. Как я посмела разрушить нашу идеальную маленькую семью этой подлой ложью? Как я посмела обвинить в этом своего идеального брата?

Тогда я не лгала. Но я лгала после.

Когда я стояла перед братом, склонив голову, и слезы текли по моим щекам, и говорила ему, что сожалею о своем обвинении. Мои родители стояли по обе стороны от него, скрестив руки и нахмурив лица, и следили за тем, чтобы я произнесла эти слова.

Это была ложь.

После этого я стала хорошо врать.

Каждый раз, когда меня спрашивали, в чем дело, я отвечала: «Я в порядке.» Когда консультант по профориентации и учителя вызывали моих родителей, беспокоясь за меня, я говорила им, что у меня все хорошо дома. Тем не менее, я проваливала уроки, замыкалась в себе и теряла тех друзей, которые у меня были. Я остригла волосы, стала носить мешковатую одежду и перестала улыбаться.

Исчезла яркая и солнечная Сойер Беннет. На ее месте была бушующая гроза.

После смерти моих родителей Кевин стал только хуже. Он отказал мне в независимости. Мне пришлось умолять его устроиться на работу в местную библиотеку, но даже тогда я знала, что он наблюдает за мной.

Он чувствовал свое превосходство, потому что собирался стать копом. Собирался стать защитником.

Но он получил не только власть. Он приобрел влиятельных друзей.

Убийство его не было худшим из моих грехов, просто самым кровавым.

Даже сейчас, когда я сижу здесь, на этом ветхом маяке, с человеком, который хочет причинить мне боль не меньше, чем Кевин, я не жалею о решении лишить его жизни. Даже если это решение в конечном итоге привело меня сюда.

О чем я жалею, так это о людях, которым причинила боль на этом пути.

Когда я покидала свой старый дом, испачканный кровью Кевина, на ногах у меня были только носки. Но больнее всего то, что я надела их на обувь других людей и влезла со своими грехами в жизни, которым не было места там.

Об этом... об этом я сожалею.

Я забрала достаточно жизней. Но сегодняшняя ночь будет последней.

И впервые в жизни я чувствую себя спокойной за это.

Сойер Беннетт

Когда она заканчивает, она качает головой, грусть пронизывает воздух.

— Она покончила с собой, — говорит она.

Я киваю, слеза проскальзывает и стекает по моей щеке. Я действительно покончила с собой, но не так, как она думает.

— Я не знаю, находятся ли ее останки в подвале, но она была там. Она существовала.

— Как давно это было?

Я скривила губы.

— Я не уверена... Там время течет по-другому. Но я думаю, это было пять лет назад.

Бэнкрофт кивает.

— Я приобщу это к уликам.

У меня пересохло в горле, и я не могу не смотреть на лист бумаги и не думать, не совершила ли я только что огромную ошибку. Они будут расследовать дело Сойер Беннет и мое признание вины. В конце концов, это приведет к тому, что меня объявят в розыск, а в аэропорту увидят моего дальнего родственника. Скорее всего, все спишут на то, что Сойер Беннетт никогда не было — она умерла пять лет назад на острове Рейвен.

Я уверена, что они увидят фотографию, на которой я в четырнадцать лет неловко сижу на диване с рождественским подарком в руках. После моего побега ее повсюду транслировали.

До тех пор, пока я не убила Кева, мои натуральные темно-каштановые волосы были уложены в мальчишескую стрижку с густой выпрямленной челкой у лица. Тогда я переживала готическую фазу, носила тяжелый черный макияж и шипованные чокеры. Я представляла себя в таком виде в надежде, что Кев сочтет меня менее привлекательной, но это никогда не срабатывало, как бы я ни старалась.

Это была единственная фотография, которую они смогли найти. Мои родители не очень любили документировать нашу маленькую счастливую семью, а когда начались издевательства Кева, я делала все возможное, чтобы не приближаться к ним — не говоря уже о том, чтобы фотографироваться с ними.

Если мне повезет, они не смогут разглядеть под плохой прической и тяжелым макияжем девушку, сидящую перед ними.

Еще час она продолжает свои расспросы, предлагая терпение и понимание, пока я спотыкаюсь на словах, волнуюсь и продолжаю просить о встрече с Энцо.

Она спрашивает о том, как меня воспитывали, предлагал ли Сильвестр нам обучение, я отвечаю, что да, поскольку она отметила, что я выгляжу образованной для человека, который был так защищен, о том, что он сделал с Кейси и почему, и как он прятал нас от людей, когда они терпели крушение, или когда он получал грузы, и, наконец, о смерти Сильвестра и Кейси. Во время этого я разрыдалась, и хотя моя печаль, возможно, пошла мне на пользу, она была только искренней. Я знала Кейси не более часа или двух, но ее история и смерть разрывают сердце, и она не заслужила того, что ей выпало.

В конце концов, она заверила меня, что я не арестована, но им все равно придется задавать вопросы по ходу расследования. Провожая меня из комнаты для допросов к своему столу, она говорит со мной о вариантах, где мне можно остановиться, пока я не получу официальное удостоверение личности.

На середине фразы она начинает рыться в папках с документами у своего стола, когда останавливается и ее взгляд упирается в мое бедро.

Мой желудок скручивается, и я мгновенно перевожу взгляд туда, куда она смотрит.

На мою татуировку.

Я все еще ношу джинсовые шорты, оставляя ее полностью на виду.

Сердце замирает, я с нежностью провожу пальцем по причудливым черным буквам, на моем лице появляется легкая улыбка. Надеюсь, то, что она видит, что я не пытаюсь ее скрыть, не вызовет у нее подозрений.

— У меня было столько неприятностей из-за этого, но я не жалею об этом.

Она нахмуривает брови и поворачивается, чтобы рассмотреть меня поближе.

— Что это, черт возьми?

— Я... я нашла швейную иглу, взяла чернила для ручки и сделала себе татуировку, — неловко объясняю я. — Я так долго злилась на отца, что это был один из немногих способов взбунтоваться.

Мне неприятно, что я вынуждена закрашивать такое особенное воспоминание уродливым, но, по крайней мере, я знаю настоящее. У меня всегда будет Саймон, за которого можно держаться.

Офицер Бэнкрофт усмехается.

— Мне это нравится. Но больше так не делай. Могла бы занести себе серьезную инфекцию.

— Хорошо, — говорю я с мягкой улыбкой.

— Итак, есть несколько приютов, которые примут вас, но...

— Я бы хотела остаться с Энцо, — вклиниваюсь я.

Она поджимает губы, и выражение ее лица заставляет мои нервы снова и снова напрягаться.

— Пожалуйста, он защитил меня. Он спас меня. Я не хочу, чтобы у него были неприятности...

— Дорогая, они сейчас просто допрашивают его. Я понимаю, что с Энцо ты чувствуешь себя в безопасности и у тебя сформировалась связь, но почему бы нам не найти место, где за тобой будет обеспечен круглосуточный уход? У тебя будет культурный шок и трудности с акклиматизацией, поэтому нам важно убедиться, что с тобой все в порядке.

Выброс адреналина в кровь, и я снова начинаю паниковать. Это начинает казаться постоянным состоянием души.

Я не хочу идти в приют. Такое ощущение, что меня снова заставляют отказаться от своей свободы.

Я качаю головой, делая шаг назад. Она тихонько вздыхает, заметив страдание на моем лице.

Прежде чем мы успеваем что-либо сказать, дверь в коридоре открывается, и оттуда выходит Энцо с грозным выражением лица.

Его глаза сразу же находят мои, и его плечи расслабляются на дюйм. Как только наши взгляды встречаются, он устремляется ко мне, беря мое лицо в свои ладони, как только я оказываюсь в пределах досягаемости. Он наклоняет подбородок вниз, изучая мое лицо, прежде чем поймать мой взгляд.

— Ты в порядке?

Я киваю.

— Я в порядке, — прохрипела я.

Он еще несколько секунд разглядывает мое выражение лица, прежде чем опустить руки и сосредоточиться на офицере Бэнкрофт.

— Она останется со мной.

На ее лице написано отчаяние, и, честно говоря, я знаю, что она считает нашу с Энцо связь не более чем травматической связью. В каком-то смысле, возможно, так оно и есть. Но она не знает, что у нас гораздо больше, чем это, и это не то, что мы когда-либо сможем объяснить.

— У нас есть приют, который...

— Нет, — вклинился Энцо, голос суровый и окончательный. — Я более чем способен позаботиться о ней.

Я прикусываю губу, стараясь не чувствовать себя хорошо из-за этого, но обнаруживаю, что это невозможно.

Офицер, который допрашивал Энцо — офицер Джонс — стоит рядом с Бэнкрофт, пристально изучая нас двоих. Он моложе и менее впечатлителен. Меня это нервирует, но если он отпускает Энцо, значит, не нашел ничего уличающего.

И все же.

Бэнкрофт снова вздыхает, но смиряется. Она не может заставить меня оставаться где-либо — если только я не собираюсь в тюрьму. Острая челюсть Энцо упрямо сжата, а глаза сверкают, не смея возразить офицерам. Невозможно отрицать его яростную защиту и то, что он явно не намерен меня отпускать.

— Вы можете идти, — говорит Джонс. — Но никому из вас не разрешается покидать страну. Я подозреваю, что мы еще встретимся, мистер Витале.

Энцо переводит взгляд на Джонса, не выглядя ни капли обеспокоенным. Я, с другой стороны, обделалась.

— И мы договорились, что ее личность останется скрытой от СМИ?

— Конечно, — соглашается Джонс. — Мы будем защищать ее.

Я слышу все, что он не говорит.

Это не значит, что мы будем защищать вас.

Глава 36  

Сойер

Мое сердце сжалось в маленькие кулачки и бьется о грудную клетку, требуя, чтобы его выпустили.

Энцо стоит впереди меня, на его щеке видна ямочка, когда он смотрит на меня через плечо. Его ореховые глаза излучают веселье, и у меня возникает искушение ткнуть в них пальцем.

— Какого черта Дряхлая Сьюзи у нас на дороге? — пискнула я, мой тон граничит с истерикой. Прямо передо мной стоит мой большой желтый фургон Volkswagen во всей своей красе, сверкающий под лучами солнца.

Он вскидывает бровь.

— Ты так и не сказала, почему выбрала это имя, — отмахивается он.

— Она чертова имбецилка и угрюмая, как черт. Почему она здесь?

— Потому что здесь ее место. Здесь твое место.

Я загибаю нижнюю губу между зубами, слезы наворачиваются на глаза.

— Как ты нашел ее? — спрашиваю я, слова звучат хрипло и неровно.