— Остановись, о Боже, я больше не могу! — умоляет она, пытаясь отстраниться.

Я отпускаю ее, но только настолько, чтобы выскользнуть из-под нее и вернуть ее в прежнее положение. Лицо над водой, а задница в воздухе.

— Подожди, не опускай меня под воду, — дышит она, ее тяжелые выдохи нарушают тишину воды. — Позволь мне... я все еще не могу дышать.

— Детка, ты никогда не сможешь дышать, пока я внутри тебя, — отвечаю я. Я выравниваю свой член с ее входом и медленно проталкиваюсь внутрь, не в силах больше ни секунды без того, чтобы она не обхватила меня.

— О, черт, — выдыхает она, двигаясь, чтобы сесть.

— А я разве сказал, что ты можешь двигаться? — я огрызаюсь, хватаю ее за шею и толкаю обратно вниз.

— Слишком много, — задыхается она, голос напряжен, когда я погружаюсь глубже в ее тесное тепло.

— Ты можешь выдержать это, bella — красавица. Дай мне посмотреть, как твоя киска заглатывает мой член так же хорошо, как ты это делаешь своим горлом.

Ее единственным ответом является еще один невнятный стон. Я погружаюсь в нее до упора, и мои глаза закатываются от полного, блять, блаженства.

— Cazzo — Блять, — хриплю я. — Какая хорошая девочка.

Я отступаю долго и медленно, вытаскивая свой блестящий член из ее тела, очарованный тем, как она меня намочила. Затем я грубо вхожу в нее, вызывая резкий вздох, за которым следует мое имя. Оно звучит почти как назидание, и это вызывает на моем лице дикую ухмылку.

— Ты выдержишь это, — заверяю я. — Ты чувствуешь, как крепко твоя киска прижимается ко мне? Как будто она никогда не хочет меня отпускать. Как глубоко, по-твоему, ты сможешь взять меня, прежде чем будешь умолять меня остановиться?

— Я... — задыхается она, когда я наклоняю ее задницу выше, позволяя мне под лучшим углом задеть ее шейку матки. — Это... это мой предел, — пискнула она.

— Тогда позволь мне довести тебя до нового предела.

Прежде чем она успевает запротестовать, я сжимаю в кулаке ее кудри и толкаю ее голову под воду. Она бьется, а я напрягаю все силы, чтобы сохранить равновесие, и могу достать до ее клитора.

Она дергается на меня, и я отвожу бедра назад, только для того, чтобы снова ворваться в нее, создавая устойчивый темп, пока она тонет. На поверхности появляются пузырьки, но ее киска сжимается вокруг меня почти болезненно.

Подталкивать ее к этому опасному пределу, несомненно, эротично. Чувствовать, как она борется под моим напором, не в силах остановить меня, высасывающего из нее жизнь, вызывает привыкание.

Она не понимает, что я всегда держал ее жизнь в своих руках, и она никогда не знала, что доверяет мне ее охрану.

Я поднимаю ее голову, и она инстинктивно вдыхает глубоко и отчаянно.

— Brava ragazza — Хорошая девочка. Ты чертовски хорошо справляешься, — хвалю я, двигая бедрами в ней. — Я так горжусь тобой.

Она хнычет, бормоча бессвязные слова. И все же она снова толкается в меня бедрами, требуя от меня большего.

Флирт со смертью — чертовски захватывающее зрелище.

— Дыши глубоко, bella — красавица.

Она слушает, пока я ускоряю темп, затрудняя ей вдох без стона.

— Подожди, Энцо, — кричит она, чувствуя, как сужается окно.

Я не даю ей закончить. Я заставляю ее голову снова опуститься, и на поверхность поднимается поток пузырьков, предположительно от ее криков под водой.

На этот раз у неё будет меньше кислорода, но я хочу трахать ее, пока она чувствует, что умирает.

Я кружу ее клитор быстрее, стону, когда ее киска снова напрягается, ее ноги дрожат, когда я набираю скорость. Мой член утолщается, и я так близок к тому, чтобы кончить, но не хочу заканчивать слишком рано.

Как только я начинаю терять себя в ее сладкой киске, она начинает сопротивляться. Она в панике, но я толкаю ее еще немного, пока она дико не бьется об меня. Я позволяю ей подняться, еще один задыхающийся вздох.

Я не сбавляю темп, ее водянистые крики находятся где-то между беспорядочными протестами и высокопарными криками поощрения.

— Ты прощаешь меня, piccola — детка?

— Я не могу... Энцо, я не...

— Сделай глубокий вдох. На этот раз сделай его глубже, — приказываю я. — Я собираюсь держать тебя под водой дольше, и мне все равно, сколько ты будешь сопротивляться. Твоя киска становится такой тугой, когда ты на грани смерти.

Ее реакция — всхлип, но она делает то, что я говорю, и вдыхает так глубоко, как только может.

— Расслабься, bella — красавица. Я не дам тебе утонуть. Я хочу показать тебе, как хорошо жить.

Она кивает, и ее доверие только усиливает мою одержимость ею. В тот момент, когда ее губы смыкаются, я снова опускаю ее под воду. Я поднимаю одно из коленей, твердо ставя ногу на землю для большей устойчивости. Я трахаю ее так сильно, что звук шлепков нашей кожи и влажные звуки, издаваемые ее киской, звучат громче, чем плеск воды.

Интенсивное удовольствие нарастает в основании моего позвоночника, а ее затрудненное дыхание только усиливает его.

Я сосредоточен на воде, чтобы убедиться, что пузырьки не расходятся, но кажется, что она пытается удержать себя от конвульсий. Вибрации ломают каждую косточку в ее теле в один момент, а в следующий она становится совершенно неподвижной.

А потом она взрывается. Она прижимается ко мне, пока мои глаза не начинают слипаться, и я теряю сознание от эйфории. Я отпускаю ее голову, позволяя ей подняться, но не обращаю на нее внимания, когда она почти конвульсивно бьется вокруг моего члена.

— Блять, блять, блять, Сойер, — напеваю я, наваливаясь на нее и впиваясь зубами в ее плечо, когда мой собственный оргазм прорывается сквозь меня. Еще больше слов проскальзывает, переходя с итальянского на английский. Я понятия не имею, что говорю, только то, что это единственная молитва, в которую я когда-либо верил.

Мое зрение становится черным, и нескончаемые стоны вырываются из моего горла, пока я изливаюсь внутри нее, потоки спермы заполняют ее киску, пока она не вытекает из нее.

— О Боже, о Боже, Энцо, — задыхается она, голос хриплый и хриплый.

Ощущения становятся слишком сильными, и я вырываю себя из нее, животное чувство поднимается в моей груди, когда моя сперма стекает по ее ноге.

Двумя пальцами я собираю ее с ее ноги и проталкиваю обратно в ее киску, прикусив губу, когда она подавилась вздохом и повернулась, чтобы посмотреть на меня.

— Моя, — провозглашаю я. Затем я повторяю это по-итальянски. — Questa è mia — Только моя.

Я убираю пальцы и размазываю свою сперму по ее заднице, обводя тугой вход, прежде чем погрузить большой палец внутрь. Она резко всасывает.

— Энцо, — шипит она.

Мне нужно знать, что я был в каждой ее частичке. На каждой ее частичке. Я набираю побольше его из ее капающей киски, а затем вычерчиваю им свое имя на ее коже.

— Теперь ты можешь носить мое имя, — бормочу я. Она смотрит на меня через плечо, ее щеки покраснели, глаза расширены, а розовый рот приоткрыт.

Я хочу оставить ее. Я сохраню ее.

Словно услышав меня, она слизывает с губ соленую воду и шепчет:

— Теперь я тебя прощаю.

Злое чувство зарождается в моей груди. То же самое чувство я испытал, когда ее волосы были в моем кулаке, а мой член зарылся в нее, когда я впервые обнял ее под водой.

— И все же я никогда не перестану просить об этом, — говорю я ей. — Я никогда не перестану поклоняться тебе.

Я снова прижимаюсь к ней, обнажая зубы, пока тьма бьется о мою плоть, угрожая прорвать ее насквозь.

— Ты будешь моей до последнего вздоха, Сойер. И это будет моя рука, держащая тебя под поверхностью, знакомящая тебя со смертью.

Я снова погружаю пальцы в ее киску, затем втягиваю их и вцепляюсь теми же двумя в ее нижние зубы, рывком поворачивая ее лицо к себе. Она визжит, ошеломленная, когда я наклоняюсь ближе, пока мое дыхание не обдувает мокрые кудри, прилипшие к ее лицу.

— Ma solo quando sono pronto a venire con te. Annegheremo insieme, bella ladra — Но только когда я буду готов пойти с тобой. Мы утонем вместе, прекрасная воровка.

Глава 27

Сойер

— Piccola, проснись.

— Хм? — пробормотал я, перекатываясь на спину, но тут меня встретила стреляющая боль в спине.

Боже мой. Мне всего двадцать восемь, но такое ощущение, что за ночь я постарела на восемьдесят лет. Спать на твердом камне — ужасно для спины, независимо от того, сколько ночей вы проводите, растянувшись на ком-то другом.

— Сойер, svegliati — вставай, — говорит голос более сурово.

— Я встаю, — простонала я, вздрагивая, когда перекатилась на бок. Я издаю еще один протяжный стон. — Трахни меня в нос, чувак.

Наступает тишина, а затем:

— Что?

Мои глаза все еще закрыты, но я все равно закатываю их. Он воспринимает все так буквально.

— Мне понадобится серьезное занятие йогой, — хнычу я, садясь и наконец открывая глаза. Энцо приседает передо мной и смотрит на меня со свирепым выражением лица.

Он так и не перевел, что сказал прошлой ночью, когда пометил меня везде своей спермой. Но что бы это ни было, это вызвало во мне глубокое возбуждение. Тот тип, когда ты добровольно идешь в опасную ситуацию ради прилива адреналина.

Это было... страстно и в то же время безумно. Типа, убить меня и набить меня, а потом попытаться накормить меня с ложечки бобами, потому что он думает, что я еще жива. Что-то вроде Нормана Бейтса. Это была смесь из «я хочу тебя задушить» и «я никогда тебя не отпущу».

Так Кев смотрел на меня, и я точно знаю, что это такое. Одержимость.

Только в этот раз он воспламеняет мои внутренности, и я хочу вернуть этот взгляд с улыбкой, которая говорит:

— Никогда не отпускай меня. Я умру с твоими руками, обхватившими мое горло.

Ух ты. Это просто пиздец. Мне нужно найти психотерапевта, когда я вернусь домой.

— Сильвестр ушел, — говорит Энцо, его брови озабоченно прищурены.

— Ты вернулся без меня? — спрашиваю я, немного злясь, что он пошел один. — Куда он пошел? Как он выбрался?

Он качает головой.

— Я не знаю. Замок в подвале был не заперт, так что я не знаю, захлопнул ли он его, пока не вышел, или что. В любом случае, мы берем управление на себя, находим этот чертов маяк и связываемся с кем-нибудь, чтобы нас забрали.

Беспокойство захлестывает меня.

Его исчезновение не помогает мне чувствовать себя лучше. Где бы он ни был, он все еще на этом острове. Сильвестр знает это место гораздо лучше нас.

Он не исчез. Он прячется.

Но мы не можем оставаться в этой пещере вечно. У нас нет ни еды, ни воды, а мой мочевой пузырь пользуется возможностью напомнить мне, что мне очень нужно в туалет. И хотя я могла бы сесть на корточки где-нибудь в углу пещеры, это не совсем подходящий вариант, когда бобы решат пройти через меня.

— Наверное, у него есть пистолет, — предполагаю я. У Сильвестра несколько пистолетов, и если бы Энцо мог предугадать возможность его побега, я знаю, что эти пистолеты не оставили бы на ночь в маяке.

Я чувствую себя ужасно, когда прошу его остаться здесь. Иначе Сильвестр никогда бы не вышел на свободу.

Энцо кивает.

— Но и у нас тоже. Нам просто нужно быть осторожными сегодня ночью.

— Хорошо, — бормочу я, мое лицо искажается, когда я встаю.

Господи, у меня так болит спина, но это моя собственная вина. В конце концов, я хотела спать здесь. И я не жалею об этом. Было приятно проснуться с другим видом, хотя я и боялся, что одна из шелковых нитей попадет мне в рот, пока я спала.

Когда я выпрямляюсь, Энцо снова смотрит на меня как на сумасшедшую.

— Что?

— Тебе больно, — прямо заявляет он.

Я бросаю на него боковой взгляд.

— Да, и что?

Его глаза опускаются на пол, как будто он раздумывает над тем, чтобы ударить неодушевленный камень за то, что он посмел сбить мою спину с места. В конце концов, он хватает одеяло и дробовик, затем поднимает глаза и говорит:

— Я позабочусь об этом позже. Пойдем, детка.

Поколебавшись лишь мгновение — в основном потому, что эта его новая версия все еще пугает меня — я иду за ним, стараясь не выдать боли на лице. Он постоянно оглядывается на меня, как будто ожидая, что я в любую секунду упаду на пол и свернусь калачиком, как дохлый паук — что обычно происходит только после того, как он меня трахнет.

Когда мы приближаемся к маяку, мое сердце начинает учащенно биться. Небо темно-серое, почти постоянные штормы терзают остров Рейвен, словно он лично отомстил ему.

От этого маяк кажется еще более зловещим — красные и белые кольца вокруг здания омрачают атмосферу острова. Такое ощущение, что я нахожусь в одной из этих видеоигр ужасов. Я вынуждена идти в страшное место, потому что так я пройду игру, но знаю, что там что-то попытается убить меня. Каждый шаг наполнен ужасом, и кажется, что мое сердце отягощено гибелью, которая направляется в мою сторону.

Энцо готовит дробовик и тихо открывает входную дверь, громкий скрип петель нарушает тишину.

Энергия здесь плотная — тяжелая, как увесистое одеяло. Только это не то одеяло, в котором чувствуешь себя в тепле и безопасности, а совсем наоборот.

— Сиди тихо, — шепчет Энцо. Я киваю, хотя он все равно не смотрит на меня, и закрываю дверь как можно тише. Что не очень тихо, учитывая, что петли звучат так, будто они из другого века и их никогда не смазывали.

Он быстро идет на кухню, берет огромный нож, который Сильвестр использует для разделки рыбы, и возвращается, чтобы передать его мне.

— Оставайся здесь. Я собираюсь проверить все комнаты, чтобы убедиться, что он ушел. Если увидишь его, зарежь его.

Я смотрю на нож и начинаю трястись, чуть не зарезав Энцо в попытке вернуть его. Я лучше возьму пистолет.

— Нет, спасибо, — говорю я, мой голос неровный и сдавленный.

Его брови опускаются.

— Сойер, я не оставлю тебя без защиты. Ты должна взять его.

— Разве я не могу просто пойти с тобой? Разве ты не видел фильмы ужасов? Разлука никогда не бывает хорошей идеей. И я буду в большей опасности получить пулю, если тебя здесь не будет.