Я и так живу в страхе, мне больше ничего не нужно.

Они не смогут найти тебя, Сойер. Ты в безопасности.

Я качаю головой, упорно продолжая оставаться в холодном, одиноком месте, где обитает ужас. В безопасности ли я?

Если в мои внутренности вторгся инопланетянин, это сделает мою жизнь намного сложнее. Я не могу заботиться о ребенке и обеспечивать себя. Я и так едва справляюсь с этим, а мои средства для этого... Боже, они ужасны.

Мои мысли закрутились, я представила себе маленького светловолосого ребенка на моих руках, кричащего во всю силу своих легких, потому что он голоден и страдает от опрелостей или чего-то еще. Мне придется отдать ребенка на усыновление, без сомнения.

Но это разобьет мое гребаное сердце. Или то, что от него осталось.

Мое дыхание начинает учащаться, и я стараюсь контролировать его, борясь за наполнение своих сжавшихся легких. Яркий солнечный свет греет мои щеки, когда я вырываюсь из автоматических дверей, выбегаю с парковки на тротуар, мои шлепанцы из долларового магазина грозят разбиться от скорости.

Я глубоко вдыхаю, отчаянно втягивая кислород, но он забивает мне горло.

У меня задержка месячных на неделю, хотя у меня был стресс. Действительно стресс. Никогда еще я так не молилась, паря над унитазом с засунутыми в трусы большими пальцами, умоляя богов дать мне повод воспользоваться тампоном в руке.

Думаю, на небесах я у них в списке дерьма.

Что за чушь, хотя я не могу винить ангелов за то, что они упрекают меня во имя Господа.

Вкус соленого океана витает в воздухе, покрывая мой язык, пока я продолжаю глубоко вдыхать и чувствовать, как моя напряженная грудь немного расслабляется. Что-то в запахе моря всегда успокаивает мои измученные легкие, независимо от того, злоупотребляю ли я ими из-за приступа паники или сигаретного дыма.

Это то, о чем я буду скорбеть, когда в конце концов перейду к следующему пункту назначения.

Пока же я ценю красоту Порт-Валена, пока могу. Улицы окружены зеленью, а цветы пестрят яркими розовыми, оранжевыми и пурпурными цветами. Массивные скалы находятся далеко позади меня, и хотя они находятся на расстоянии многих миль, их внушительные сооружения нельзя игнорировать.

Мимо проходит группа женщин в бикини и топиках, и я не могу не влюбиться в то, насколько непринужденным является этот город.

Что еще опаснее, я влюбляюсь в Порт-Вален в целом, несмотря на пауков-людоедов, населяющих эту страну.

Я быстро иду к автобусной остановке и с дрожащим выдохом опускаюсь на скамейку, пластиковый пакет болтается между моих раздвинутых ног. Над головой кружит сорока, заставляя меня еще больше напрячься. Я на собственном опыте убедилась, что эти демонические птицы любят срываться с места и нападать без предупреждения. Я все еще травмирована после последнего случая и молюсь, чтобы автобус пришел быстрее, чем запланировано.

Я могла бы поехать на Дряхлой Сьюзи, фургоне, который я купила на прошлой неделе. Это старый, маслянисто-желтый Фольксваген — из тех, на которых ездили хиппи в 70-х. Жить в фургоне идеальнее, чем в гостинице, и мне невероятно повезло найти такой фургон гораздо дешевле, чем он стоит. Он сказал, что это машина его дочери, которая умерла, и он просто хотел, чтобы ее не было.

У меня все равно нет здесь прав, и я недостаточно уверена в себе, чтобы ездить по встречной полосе. Я убеждена, что погибну в автокатастрофе или меня остановят и поймают за езду без прав.

В этот момент сорока пронзительно кричит, как бы предупреждая меня, что рискнуть со старческой Сьюзи было бы безопаснее, но, к счастью, она улетает в другое место.

Руки дрожат от остаточной тревоги, я роюсь в сумке и достаю пачку сигарет. В моем возможном положении мне не следовало бы курить их, но мысль о смерти слишком манит, и я слишком напугана, чтобы сделать что-то еще.

Мне стыдно за себя, но я не думаю, что знаю, каково это — чувствовать что-то другое.

Не превращай это в привычку, Сойер. У тебя их достаточно.

Как только я вытаскиваю одну и засовываю ее в рот, я понимаю две вещи. Я забыла купить зажигалку, а рядом со мной кто-то сидит, и тяжесть его взгляда застывает на моем лице, как засохшая глина.

Я поворачиваюсь и вижу, что пожилой мужчина с темно-коричневой кожей протягивает оранжевую зажигалку, такую же яркую, как мои шлепанцы, его большой палец лежит на бойке и готов зажечь ее для меня. Он одет в старую белую рубашку, на голове у него кепка цвета хаки. На его лице блестят капельки пота, но от него пахнет Old Spice и солью.

Улыбаясь, я наклоняюсь вперед, и он щелкает ею. Огонь завораживает меня не меньше, чем наблюдение за тем, как он пожирает хрупкую бумагу. Дым от палочки вьется в соленом воздухе, обжигая мне глаза и попадая в лицо.

— Спасибо, — говорю я, отмахиваясь от дыма. — Хочешь одну?

— Конечно, — говорит он. Я протягиваю ему сигарету и внимательно наблюдаю за ним, пока он прикуривает свою, оранжевое свечение разгорается, когда он вдыхает.

— Пытаюсь прекратить курить, но никак не могу бросить навсегда, — размышляет он.

Ужасная проблема, которую я не должна себе создавать, но потом меня накрывает волна эйфории, и я думаю, что это не так уж плохо. Это длится не больше минуты, но это делает острую грань терпимой, а это все, что мне сейчас нужно. Это, и хорошая компания.

— Когда мы когда-нибудь сможем отпустить то, что причиняет нам наибольшую боль? — пробормотала я.

— Ну, ты меня поймала.

Я ухмыляюсь.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я, пытаясь выдохнуть дымное «О», но безуспешно.

Он хихикает, звук хриплый.

— Не помню, когда в последний раз симпатичная молодая леди спрашивала, как меня зовут. Меня зовут Саймон.

Обычно, если бы старый, незнакомый мужчина назвал меня красивой, я бы встала и ушла без оглядки, но то, как он это говорит, не вызывает у меня дискомфорта. На самом деле, это заставляет меня чувствовать себя немного так, как должен чувствовать себя дом. Теплым и гостеприимным. Безопасным.

Это чувство комфорта убаюкивает меня и заставляет делать то, что я редко делаю. То, что я никогда не делаю. Я называю ему свое настоящее имя.

— Сойер. Спасибо, что составил мне компанию, Саймон.

Проходит несколько секунд молчания, а затем:

— Хочешь увидеть мою новую татуировку?

От неожиданности я на секунду замираю, сигарета зависла на полпути ко рту, прежде чем я быстро произношу:

— С удовольствием, — а затем зажимаю ее в уголке губ.

Он закатывает свои шорты и показывает мне свою новую татуировку. Черные, неровные линии составляют слова «Fuck You», выведенные посреди его бедра, все еще опухшего и раздраженного. На этот раз я действительно застигнута врасплох.

Удивленный смех вырывается из моего горла, и я чуть не теряю сигарету в процессе, но мне было бы все равно, если бы это произошло.

— Боже мой, мне это нравится. Наверное, больше, чем мой любимый палец. Больно? — спрашиваю я, наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть чернила. Это явно сделано не профессионально — на самом деле, это довольно дерьмовая работа — но я думаю, что именно это мне нравится больше всего.

— Нет, — говорит он, махнув рукой. —Это терапия. Хотя не уверен, что ты имеешь в виду под любимым пальцем.

Я поднимаю левую ногу и показываю на нее.

— Мой мизинец на ноге очень милый, ты не находишь?

Он наклоняется и внимательно осматривает его.

— Ты права. Мне тоже нравится этот палец.

Улыбаясь, я опускаю ногу и смотрю вниз на неправильную форму. Я влюблена в него. Мне всегда пригодится небольшая терапия в виде необдуманных и слегка маниакальных решений.

Я втягиваю в рот очередную порцию дыма и выдыхаю его, пытаясь побороть импульс, поднимающийся внутри меня.

— Где ты это сделал?

Он пожимает плечами.

— Я сделал это сам. Слышала когда-нибудь о тебори (прим.пер Традиционная японская татуировка.) ?

Я качаю головой, тогда он роется в кармане и достает пузырек с черными чернилами и горсть запечатанных игл.

Я поднимаю брови, удивляясь, зачем он носит с собой все это, но радуясь, что он хотя бы использует неиспользованные иглы.

—Это традиционный японский метод. Люди называют их татуировками палкой и тычком, — объясняет он.

— Как это работает?

Он объясняет мне процесс, который звучит довольно просто. Настолько просто, что я подумываю о том, чтобы сделать себе такую же. У меня нет ни татуировок, ни роскоши пойти в салон и заплатить за них.

Только я открыла рот, чтобы спросить, откуда он взял материалы, как он вклинился:

— Хочешь, я тебе сделаю?

Я качаю головой, и ухмылка пробирается по моим щекам.

— Да, — говорю я, кивая головой, решив, что идея незнакомца сделать мне татуировку на автобусной остановке слишком хороша, чтобы от нее отказаться. Это идеальный вид спонтанности, который мне нужен. — Что ты хочешь за это?

Он кивает в сторону моего пластикового пакета.

— Этой пачки сигарет будет достаточно.

По его взгляду у меня возникает четкое ощущение, что он больше заинтересован в том, чтобы я не закурила, чем в том, чтобы закурить самому. Интересно, заметил ли он, что еще было в пакете?

Я улыбаюсь.

— Договорились. Я хочу такую же, как у тебя. И в том же месте. Мы можем быть одинаковыми.

Мне нравится идея иметь одинаковые татуировки с Саймоном. Думаю, это дает мне ощущение, что я нашла друга в моем маленьком одиноком мире и мне будет кого вспомнить, когда я в конце концов уеду.

Что еще важнее, мне нравится послание. Потому что действительно, именно эти слова приходят мне в голову каждый день. Что может быть лучше для татуировки, чем моя ежедневная мантра?

Он ухмыляется, демонстрируя слегка кривые зубы, и просит меня повернуть бедро к нему. Обрезанные шорты — мой повседневный наряд здесь, так что он сможет легко нанести одну на то же место, что и свою.

Автобус приближается, так что мы пропустим нашу поездку, но другой автобус появится через тридцать минут — достаточно времени, чтобы сделать мою первую татуировку.

Он откупоривает флакон и выливает крошечное количество черной жидкости в крышку, а затем вскрывает упаковку с новой иглой.

— Чернила осьминога, — говорит он мне. — Лучшие чернила, которые ты можешь получить.

Я киваю, хотя мне все равно. Все это в любом случае антисанитарно. Если мое тело отвергнет их, то останется довольно крутой шрам. Хотя мне всегда очень нравились осьминоги, так что, думаю, будет приятно, если в меня введут их частичку.

Они могут так легко исчезать, маскироваться, чтобы слиться с окружающей средой, а это все, чего я действительно хотела в жизни. Может быть, с этой новой татуировкой я смогу притвориться, что ее чернила разъели все, что делает меня человеком, и позволит мне исчезнуть так же, как они.

Я хмурюсь, зная, что это никогда не бывает так, как в фильмах, где одинокий ребенок обретает невероятную суперсилу. Думаю, я также немного обижаюсь на осьминогов.

Мой новый друг наклоняется к моему бедру, его карие глаза совершенно не отрываются от своей задачи, пока его удивительно твердая рука скрупулезно вводит чернила в мою кожу. Острые уколы высвобождают все виды эндорфинов в моем организме, и я решаю здесь и сейчас, что у меня зависимость от татуировок.

Это лучше, чем сигареты, хотя, поскольку они теперь его, он разрешает мне выкурить еще одну во время процесса. Чтобы снять напряжение, говорит он.

К нам присоединяются еще несколько человек, и мне становится смешно, когда никто из них ничуть не удивляется тому, что девушка делает татуировку тебори в ожидании автобуса, как будто это обычное явление в Порт-Валене. Один парень даже подошел и попросил сделать ему такую же, но Саймон сказал ему, чтобы он нашел его в другой день.

Весь этот опыт странный, но он принес мне счастье, и это чужое чувство лучше, чем секс. Я испытываю так мало радости, и слишком часто незнакомые мужчины толпятся вокруг меня и вторгаются в мое тело.

Самое главное, это заставило меня забыться.

Двадцать пять минут спустя Саймон выпрямляется, его лицо искажается от боли, а спина трещит от того, что он так долго был сидел в неудобной позе.

Мне жаль, что я причинила ему боль, и он, должно быть, заметил выражение моего лица, потому что он бросает на меня строгий взгляд, как отец, когда ругает своего ребенка.

— Не надо меня жалеть, юная леди. Старость — это благословение, а каждое благословение немного горьковато.

Мне все еще неловко, но я киваю и наклоняюсь, чтобы рассмотреть свою татуировку. Мое бедро ярко-красное и раздраженное, что усиливает резкие линии.

«Fuck You» жирными черными буквами, хотя моя выглядит немного аккуратнее, чем его. Несмотря ни на что, они все равно неровные и шатаются, и я чувствую облегчение от этого. Вот почему я так его люблю.

— Это идеально.

— Несовершенно, — поправляет он, разглядывая свою работу.

— Совершенно несовершенно, — компрометирую я, широко улыбаясь ему. Мои щеки болят от того, как широко они растянуты, но, как и каждый раз, когда эта игла прокалывает мою кожу, боль приятна. — Все лучшие вещи такие.

Он прикуривает еще одну сигарету и откидывается назад, как будто ему нет до этого никакого дела. Саймон выглядит так, будто прожил свою жизнь очень основательно, и я хочу знать, что привело его на эту автобусную остановку, делать татуировку незнакомой девушке во вторник днем.

— Ты права, — признает он. — Ты тоже очень странная. — Я ухмыляюсь еще шире, когда он повторяет мои мысли.

— Как и ты, Саймон. И ты тоже. Наш общий взгляд говорит о том, что мы оба довольны тем, что мы странные.

В этот момент подъезжает автобус, двигатель громко урчит. Когда двери с шипением открываются, я встаю и предлагаю ему свой локоть, как будто провожаю его на бал.

Он машет рукой, отмахиваясь от меня.

— Я предпочитаю ходить пешком. Моим старым костям нужно движение, иначе они закроются навсегда.

Я вскидываю брови.