Алла Гербер. Писательница, кинокритик, политический и общественный деятель, правозащитница. Родилась 3 января 1932 года в Москве. Окончила Московский юридический институт (1955). Работала юрисконсультом, адвокатом. С 1963 года постоянно сотрудничала в разных изданиях — газетах «МК», «Известия», «Литературная газета», «Комсомольская правда», журналах «Юность», «Советский экран». Автор 9 книг, член Союза писателей СССР, Союза журналистов СССР, Союза кинематографистов СССР. Стала одним из организаторов независимого движения писателей «Апрель»; организатор Московского антифашистского центра; сотрудник Института экономики переходного периода, президент общественного Фонда «Холокост», член редколлегии «Библиотеки Холокоста», одна из составителей «Книги Праведников» и «Истории Холокоста на территории СССР»; член координационного совета движения «Демократическая Россия»; депутат Госдумы первого созыва (1994–1995); член президиума Российского еврейского конгресса. Лауреат премии Федерации еврейских общин России «Человек года 5762 года» (2003) в номинации «Просветительская деятельность».
Когда-то мы вертелись на одном пятачке. Внутри пятачка находились журнал «Юность», Центральный дом литераторов, отчасти «Новый Мир». За столом с самоваром и сушками, баранками. В какой точно момент мы познакомились, я вспомнить не могу. Сама атмосфера той жизни — когда все мы начинались, каждый по-разному, была такая светло-радостная, несмотря на кучи обстоятельств и сложностей, трудностей и абсолютного непонимания — «куда живем». Я не сравниваю свое начало как журналиста, как публициста с тем началом, которое было у Володи. Но общая атмосфера была очень дружеская, радостная, застольная, особенно в ЦДЛ, куда можно было прийти и не знать, кого ты там встретишь, но знать, что обязательно встретишь, это был такой калейдоскоп встреч, людей одного круга — вот это было очень важно. В этих компаниях были все: и актеры из театров «Современник» и «Таганка», и барды, и писатели, и художники. И это все были люди, которые после «оттепели» вырвались на поверхность, но многие из них, к сожалению, так и исчезли, их смыло волной жизни. А самые, самые талантливые, конечно, остались и остались не в том времени, а, на мой взгляд, остались надолго в памяти русской культуры, русской литературы — такие, как Володя Войнович. Для меня он был Володя: это не амикошонство, просто он для меня был Володей.
Когда мы с ним познакомились, то отнеслись друг к другу с большой симпатией. Более того, сейчас уже можно об этом говорить, давно это было, — у нас даже был небольшой, но очень обаятельный роман. Я тогда только начинала, в «Юности» меня называли «бабушкой молодежной публицистики». Володя же был хотя и начинающим, но уже достаточно известным писателем — хотя бы потому, что он уже вошел в литературную жизнь со своими песнями: все уже знали, что такое «На пыльных тропинках далеких планет» и «Рулате, рула», а я это знала чуть ли не по участию в хоре юридического института — когда понятия не имела, что когда-нибудь увижу Володю и даже буду в него в какой-то степени влюблена.
Он шутил не ради того, чтобы все хохотали, а для того, чтобы дать точную оценку той ситуации и того человека или тех событий, о которых он писал или говорил.
Больше всего запомнился его поразительный, пристальный взгляд, в котором сразу читалось такое напряжение мысли, напряжение оценки. Не оценки тебя, а оценки какого-то момента, который зафиксирован, «работает» в его голове и уже дает какие-то неведомые тебе плоды. Он не был весельчаком-застольником, как ребята того времени — Арканов, Горин, он не был хохмачом, это очень важно понять, у него не было таких шуточек-шмуточек, но он был безумно остроумен, очень точен и саркастичен, у него было такое колоссальное чувство юмора, что можно было только позавидовать. Чонкин — это его юмор, это его сатира, это его абсолютно ни на кого не похожее замечательное литературное издевательство и замечательное литературное хулиганство в хорошем смысле слова. Потому что он свободен, он зорок, он очень чувствует то, о чем он пишет. Он очень здорово смеется, он любит тех, о ком пишет, он любит своего Чонкина и всех, кто его окружает. Он веселится вместе с ними. Такое же было ощущение, когда с ним разговариваешь.
Многие потом мне говорили, что Владимир Войнович был злобным сатириком. Я так не считаю, потому что он не был злобным. Он был остер, язвителен и мудр. А мудрость не может быть распластанной, сентиментальной, сахарной. Он шутил не ради того, чтобы все хохотали, а для того, чтобы дать точную оценку той ситуации и того человека или тех событий, о которых он писал или говорил.
Он свободен, он зорок, он очень чувствует то, о чем он пишет. Он очень здорово смеется, он любит тех, о ком пишет, он любит своего Чонкина и всех, кто его окружает.
И он был очень обаятельным. Никогда не был мачо-красавцем, никогда не был героем нашего или не нашего времени, но он был очень обаятельным, притягательным. Потому что был умным необыкновенно. А ум, вы знаете, многих женщин волнует даже больше, чем физические достоинства. Он был умен, и этот ум очень волновал. При этом он мог быть очень нежным, мягким, внимательным. Никогда не забуду цветы, которые он с колоссальным вкусом умел выбрать и подарить в какой-то момент. Это не означало, что это что-то такое, что надолго и всерьез — <отношения с цветами>. Но на какой-то момент он мог сделать тебя счастливой, и это очень важно.
Но многих ум, наоборот, пугает — особенно такой ум, какой был у Володи. Он пугал не только тех, кто был обязан его бояться. Он ненавидел этот строй, эту систему, в которой мы все тогда жили, ненавидел это чиновничество, ненавидел ложь, он ее презирал, ему от нее было тошно — от лжи как стиля жизни, как способа выживания. «Хочу быть честным» — так он назвал свою знаменитую повесть.
Он был работягой и прошел довольно трудные этапы своей совсем не элитарной жизни. И я думаю, что он и тогда был очень честным, потому что он не просто хотел быть честным, он им был.
И все, о чем он писал, это прежде всего было абсолютно честно. Он не притворялся никогда, у него не возникало желания спрятаться за слово, не было видимости правды, это и была правда, он кровоточил правдой, в том числе в своей знаменитой книге, посвященной Солженицыну.
Нам было страшно, когда ему пришлось уехать <из страны> — после того как его доконали и, можно сказать, выгнали. Помню, как мы прощались с Васей Аксеновым. И потом прощались с Володей: было ощущение, что это навсегда, что можно больше никогда не увидеться. Помню всеобщее отчаяние. Я очень любила Ирину, его жену, потому что она была замечательным человеком — обаятельной, умной, достойной. Вообще помимо честности к Володе ближе всего чувство достоинства: достоинство пера, достоинство поведения, достоинство поступков, достоинство супруги. Оба они были с достоинством и гордостью, никогда ни в чем не принижались, не унижались. И уезжали тоже достойно. А мы все, друзья — очень страдали и плакали, и боялись… Но он не был эмигрантом, не был уехавшим и возненавидевшим. И если он писал оттуда свои жесткие послания, свои жесткие статьи, свои жесткие книги, то это была боль. Это не было презрением к этой стране. Он страдал, он болел за эту страну, и эта боль не была сентиментальной, не была мелодрамой, но была античной трагедией.
Володя был человеком-героем. Не в смысле, что «под танк», а в смысле, что он был героическим человеком по своему состоянию, по своему масштабу — как его отношение к России, его письмо о России и его возвращение сюда. Он был могучим изнутри. И в этом смысле очень настоящим мужчиной. Всё его поведение в жизни, его отношения с людьми, его принципиальность, его гордость — это всё было очень мощно. И друзья у него такие же были — как Сергей Анатольевич Петров, про которого сейчас всякие гадости говорят и против которого завели уголовное дело. Это очень крупный бизнесмен, сделавший дело своими руками, и Володя это очень ценил, потому что Петров — не чиновник, наживший деньги взятками и подлогами, он честно работал, и именно поэтому они очень дружили.
Потеря любимой жены. Первый раз мы увиделись после смерти Ирины на кухне у Гали Дробот — нашей подруги, прошедшей войну в качестве военкора. Была, как всегда, традиционная селедочка-водочка. И я помню такую насыщенную, такую глубокую печаль и потерянность в его глазах, что передать невозможно. Очень хорошо, что он потом встретил Светлану: она помогла ему жить дальше.
Он стал рисовать. И это, вероятно, было единственным, в чем он был поэтичен и трогателен, как большой ребенок (может быть потому, что поздно начал). Эта его живопись такая почти детская — не с профессиональной точки зрения (он и в этом профессионал, даже удивительно: как и когда он этому научился), но эта его детскость как-то уживалась с очень сильным мужским характером и проявилась в его живописных работах, которыми он так увлекся и был очень трогателен в этом смысле.
…Меня не было в Москве, когда он умер: я не попрощалась с ним и не сказала всё то, что хотела бы сказать. И я плакала. Уход Володи Войновича — это уход из нашей жизни обнаженной, острой правды. Пока Володя был жив, было ощущение, что всё, что не сумеем сказать мы, скажет он. У него не бывало, чтобы мимо него прошло то, чему необходимо было дать оценку: на все заметные события последних лет он откликался, оценивал их. И его всегда слышали — настолько был велик его голос.
Он был работягой и прошел довольно трудные этапы своей совсем не элитарной жизни. Он и тогда был очень честным, потому что он не просто хотел быть честным, он им был.
Если говорить о величине его таланта, я вспоминаю, как мы бывали в Переделкино — когда там еще был всеми любимый «Дом творчества». Там мне довелось услышать, как читали свои стихи и строки Арсений Тарковский, Инна Лиснянская, Липкин. Однажды там Володя поздно ночью позвал нас и читал самое начало своего «Чонкина»: помню его голос, даже сейчас его слышу. Он читал «Чонкина», а я слушала его и думала: вот уйдёт Переделкино, мы постареем и тоже уйдем, а Володя останется, его «Чонкин» останется навсегда — потому что он, этот персонаж, живет в каждом городке, в каждом селе. Мне не хочется говорить банальности о том, что молодежь сейчас не читает. Прочтет. Потому что в русской литературе, в русской жизни чонкины будут всегда — что бы ни происходило. А вместе с Чонкиным навсегда останется тот, кто отобразил этот замечательный, удивительный тип русского человека.
Еще тогда, когда я слушала в его исполнении первые строки из «Чонкина», я сказала: «Володя, по-моему, у тебя началась совершенно другая жизнь, из которой ты уже не выйдешь, не вернешься, а только пойдешь дальше. Случилось: ты стал писателем Владимиром Войновичем, эти строки подняли тебя очень высоко, тебе уже не спуститься обратно. Что бы ни было — нужда, придется ли сидеть в закутке и пить воду с хлебом или не будут печатать, — не важно, ты уже наверху». Так оно и случилось.
Можно было бы сейчас говорить о каждой его книге, но не сказать о «Москве 2042» просто невозможно. Володя был провидцем, у него был этот дар, он чувствовал будущее как никто другой. Я хорошо помню времена «оттепели», когда мы думали, что наступает новая жизнь. А он сказал: «Нет, это скоро кончится, потому что ничего по сути не изменилось, все накладывается на тот же самый кирпич, который в самом низу, поэтому ничего нового вырасти не может — пока не изменится основа». И «Москва 2042» блестяще подтверждает это его предвидение: хотя мы с вами живем в Москве 2019 года, и он это немножко удлинил (до 2042-го), но все совпадает. Либералов ненавидел Гитлер. Либералов ненавидел Сталин. Либералов ненавидел Мао Цзе Дун. Все они ненавидели либералов. Теперь прибавился у нас ещё один, который вырос из этого либерализма, его выбросили наверх, как мячик, либералы, и он покатился, не имея к ним уже никакого отношения, этот наш православный коммунист, а все остальное — то же, что было, о чем Володя говорил.
Что касается будущего, то мы даже не понимаем — что вообще происходит. Может быть, через какое-то время будет другая планета, другие люди, и всё будет другое. Может быть, таких, как мы, уже не будет. Идёт такой процесс изменения природы человеческой — не самой природы, а того, что добавляет в природу человека. Может быть, сегодняшняя новая компьютерная мысль сотворит человека, который будет в сто раз богаче, лучше, интересней — не знаю, всё происходит очень быстро. Я не знаю — останутся ли полки с книгами, или кассеты, или маленькие диски. Всё уйдёт, появятся новые правители, другой образ жизни. Но эти светлячки, которые оттуда — от большой, великой литературы, не только русской, они безусловно останутся. А Володя Войнович из них самый светлый — не в смысле только светлости пера, но в смысле его самой светлой сути, которую невозможно изжить никаким «ноу-хау»: она останется, как останутся замечательные памятники, храмы.
Он не притворялся никогда, у него не возникало желания спрятаться за слово, не было видимости правды, это и была правда, он кровоточил правдой.
Сейчас даже приблизительно нет никого такого, как Володя. Личностный дефицит. Есть, правда, какие-то умные люди в экономике, несколько имен. Но Володя был не только писателем, он был могучей личностью — «глыбой». Он был человеком Возрождения в нашем вырождающемся мире. И он ушел. Замены нет и быть не может.