Народ у нас скромен, аскетичен и терпелив. Он терпит капризы погоды и житейские невзгоды и готов обходиться малым. Считая, что всякая власть от бога, он терпел триста лет татарского ига и триста лет крепостного права. Семьдесят с лишним лет терпел советскую власть, включая такие ее подробности, как продразверстки, коллективизацию, и когда власть объясняла ему, почему на пути к светлому будущему он должен затягивать ремень, и когда особо туго приходилось — корову отбирали, за колоски сажали, за анекдот расстреливали, он все терпел. Не всегда понимал, почему с ним так обращаются, но исходил из соображения, что там наверху, наверное, знают, что делают, а нам этого знать не дано. Там сидят не с нашими головами. Помнится, во время временных продовольственных трудностей, которые никогда не кончались, потребитель, войдя в магазин и не обнаружив многого из того, чего ему в данный момент хотелось, молча вздыхал и выбирал из того, что было, то есть почти из ничего. А если иной раз и случалось ему посетовать на то, что чего-то там не хватает, то тут же находились весьма голосистые особи, чаще всего женского пола и преклонного возраста, которые воспринимали желание их согражданина купить за умеренную цену кусок колбасы определенного сорта неуместным капризом и корили такими примерно словами:
— Ишь, какой народ то пошел, разборчивый. Дай ему эту колбасу, а не эту. Зажрались! Забыли, как в войну лебедой питались, Ленинградскую блокаду не помнят.
И гражданину становилось действительно стыдно, потому что блокаду он и правда не помнил, потому что родился попозже. И желание протеста пропадало, и он продолжал терпеть, исходя из соображения, что плетью обуха не перешибешь, шилом море не согреешь, и в блокаду жили хуже, чем сейчас. А также полагая, что мы такие особенные, мы духовные, мы православные, мы привыкли к покорности, за нами триста лет татарского ига, триста лет крепостного права, и вообще мы дураки, чем и гордимся.
В сумасшедшем девяносто первом году народ проснулся. Потому что люди действительно схожи с баранами. Человек — животное стадное. Всякое стадо легко поддается внушению. Охотно идет за вожаками. Люди делятся на ведомых (большинство) и готовых вести. Если Его научили. Надо выбегать вперед и попытаться возглавить. Кто первый выскочит и громче других будет кричать, за тем толпа и пойдет. Когда толпа подступила к зданию КГБ и готова была его штурмовать, он выбежал и указал толпе на Дзержинского как на источник всех бед. Толпа яростно накинулась на железного истукана, снесла его и исчерпала свой бунтарский потенциал. Так что проснулся народ на короткое время и опять заснул, решив, очевидно, что теперь, когда приведенными им к власти оказались другие люди, все будет хорошо и славно. Эти новые люди тоже не с нашими головами, теперь-то уж точно наладят нашу общую жизнь, все у неразумного государства отберут, между нами по справедливости поделят… Однако и эти ожидания не оправдались, и, пропивши выданный ему в насмешку ваучер, человек впал в новую спячку. Последние годы терпел вертикаль, терпел малые заработки и убогую пенсию, терпел милицейский беспредел. Рост безработицы, цен, инфляции и количества олигархов. Понижение уровня жизни. Малые зарплаты и пенсии и большие цены на жилье, воду и электричество. Домов строилось много, а жилищные проблемы не решались. Из четырнадцати оставшихся инвалидов Отечественной войны трое жили еще в коммунальных квартирах, двое в бараках, а один и вовсе в коровнике, куда его выселила родная дочь. А еще что было? А скажите — чего не было? Были и чиновничий произвол, и взятки, и откаты. Народ нищал, чиновники богатели. Дороги были ужасные, а министр дорожного строительства построил себе виллу такую, что какой-нибудь арабский шейх позавидовал бы. А что касается порядка на наших дорогах, то выезжающий на них рядовой гражданин чувствует себя как штатский человек, попавший на войне на линию фронта. Потому что очень много развелось начальников от губернатора и до какого-нибудь районного прокурора, для которых никаких правил движения не существует. Эти со своими блатными номерами, сиренами, мигалками и крякалками носятся по всем дорогам по своим большим и интимным надобностям, не обращая внимания на дорожные знаки и сигналы светофоров и выезжая, когда надо и не надо, на встречную полосу, а то даже и на тротуар, что кончается для них разными неприятностями вроде сбития пешеходов и столкновений со встречными автомобилями. Только за последние два года случилось не меньше десятка ДТП с участием наших випов. На автобусной остановке судья Послушникова сбила двух студенток. Одна студентка погибла на месте, другая осталась калекой. После долгого разбирательства следствие пришло к выводу, что виноваты были сами студентки, потому что стояли у самого края дороги. Упомянутый выше министр дорожного строительства задавил пенсионерку Чиркову. Судебно-медицинская экспертиза показала, что старушка умерла от инсульта, поразившего ее еще до наезда на нее министерского автомобиля. Получалось даже так, что она по дороге шла уже в состоянии клинической смерти. Не далее как в конце прошлого года один начальник милиции на своем БМВ 750 столкнулся на встречной полосе с «жигулями» шестой модели. Начальника спасли подушки безопасности, а водителя и пассажира «шестерки» подушки не спасли, потому что их на «шестерке» не было. А где сейчас тот начальник милиции? В тюрьме. Ему сначала объявили о неполном служебном соответствии, а потом перевели в тюрьму. Начальником. Это я перечисляю только последние случаи, а сколько было предпоследних — не сосчитать.
Все, кому было что украсть, крали. Брали взятки или давали, или у одних брали, а другим давали. Работники шарикоподшипникового завода тащили с завода шарики и подшипники, работники мясокомбината тащили мясо. Тащили деньгами. Как существовала такая система, понять невозможно, но как-то она существовала. Доктора брали взятки у пациентов и брали так дорого, сколько ни один честный пациент заплатить бы не мог.
А что же наши люди? Неужели они об этом всем не знали? Как не знать! Знали, конечно. И даже иной раз выражали возмущение. Но где-нибудь дома, на кухне, между собой. Вполголоса. За что сами себя прощали, говоря: «А что мы можем сделать? Мы люди маленькие. Мы чего-нибудь вякнем, еще хуже будет. И что толку в наших протестах. У нас всегда так было. Так было, так есть и будет». Успокаивали себя, что и так жить можно.
Помогали народу все терпеть вера в идеалы — изма, и в тех людей, которых писали через черточку, которая потом заменилась верой в Бога и в президента. Президента все любили. Ну не все, а почти все. За исключением некоторых отдельных, которые почти незаметны. И шла за ним слава собирателя земель русских. Спортивный, непьющий, набожный, скромный, решительный. Потому сразу дали ему карт-бланш. Взять власть в свои руки согласился, потому что ну не было никого лучше.
Но вот стали его критиковать и систему им созданную тоже, и в печать, которая не совсем заглохла, стали проникать факты, сплетни, слухи и домыслы. Взрывы домов, и вокруг беспредел. Стали смотреть на него без розовых очков, стали шептаться, потом все громче, стали гневаться, а потом и смеяться. Появились всякие бунтари, радикалы, отчаянные головы, которые чуть что — выходили на улицы с протестами. В одиночку или по пять-шесть человек выходили с плакатами, на которых писали всякие возмутительные призывы: Россия без молока, Россию без чего-то не отдадим, не забудем, не простим, Нет полицейскому беспределу, Начальника на нары, и все в таком духе. Собирались в самых неподходящих местах, мешали дачникам, кортежам — в общем, сильно мешали. Их разгоняли, судьи давали им разные сроки по пять-десять-пятнадцать суток. С ними обращались по-хорошему. Ну, иногда били дубинками по башке. А в общем народ терпел и веселился, пока не случилось. Бывает так, что человек терпит, терпит, и вдруг какая-то малая капля переполняет чашу терпения, и он звереет.
А случилось вот что. Престарелый кот Мурзик, беспородный, но очень умный, принадлежавший гражданке Коноплевой, жившей по проспекту Маршала Погребенько, дом 60/12, в городе Закедонске Закедонской области, переходя дорогу с соблюдением правил ПДД и на зеленый свет (будучи в силу возраста подслеповат, он все же светофор видел и цвета различал), был задавлен автомобилем марки «Порше Кайен», а потом во время похорон внезапно выскочил из гроба и скрылся. После чего (или в результате) на Маршала Погребенько образовалось кровосмешение и волнение, переметнувшееся, как пламя во время лесного пожара, с закедонской окраины в самый центр отчизны. Но это стало понятно не сразу и не всем.
Накануне приехал к президенту в гости старый его товарищ Феликс Бормодиянов. Пожаловался президент старому товарищу на журналюг этих проклятых, которые достали его.
— Ну что ж ты хочешь, — отвечал товарищ, — гласность — это ж такая вещь, что с ней надо считаться.
— Да какая у нас гласность? Черт ти что. Вспомни, было время. Границы закрыты, цензура тотальная, вся информация только из газеты «Правда», которая печатает только то, что хочет и не печатает, чего не хочет. Тотальная безгласность. Вот это было время.
Действительно, в таких условиях власть может позволять себе все. Любого человека, любое количество людей объявить японскими шпионами, польскими лазутчиками, вредителями, отравителями вождей и колодцев, посадить, расстрелять. Общество, которое не знает никакой иной информации, не может себе представить, что столь красочные обвинения могли быть просто выдуманы какими-то пропагандистами, следователями или журналистами, воспылает праведным гневом. Оно слушает, оно внимает, оно проникается ненавистью к осуждаемым и кричит: «Расстрелять как бешеных собак!» Ни больше ни меньше. Оно не видит никаких оправданий этим ужасным злодеяниям, этим чудовищным замыслам и не знает наказания этим злодеям справедливее, чем расстрел. Так бывает при полном отсутствии гласности. Но, если гласность существует хотя бы в умеренном виде, с ней надо считаться. Нельзя совершать поступков, возмущающих многих людей даже в том случае, если люди молчат. Они молчат, но запоминают и копят недовольство, пока оно не достигнет краев того сосуда, которое называется терпением. Как достигнет, так хлынет через край и так может хлынуть, что уже не остановишь ничем. Старик Макиавелли говорил когда-то, что правитель должен опасаться довести свой народ до ненависти и презрения к себе.
— Я тебе скажу, — продолжал Бормодиянов, — главное — опасайся быть смешным. Когда услышишь о себе язвительный анекдот, посмейся. Когда услышишь второй, насторожись, когда услышишь третий, считай, что твоя песенка спета. Когда народ начнет волноваться, тогда уже будет все хорошее принимать за плохое, ни одному слову не поверит, на любое слово обидится. К примеру, перевернули машину с полицейскими. Полицейских сил оказалось недостаточно, а недостаточные бежали. Сместили министра МВД, а его заместитель объявил, что они с народом, и в отношения власти и народа вмешиваться не будут. А когда полиция не вмешивается, тогда власть становится беззащитной. Народ подступил к Кремлю. Президент приказал министру обороны выдвинуть войска. Министр приказал войскам выдвинуться. И пошло-поехало.
В два часа ночи президенту позвонили. Звонок принял дежурный офицер подполковник Бутыркин. Сначала долго не мог понять, что ему говорят, потом включил радио «Голос Москвы» и только после этого пошел будить главного начальника. Хотя был приказ никогда не будить. Будить только в чрезвычайных случаях, как-то: вооруженное нападение, звонок президента Соединенных Штатов Америки или Полины Потапкиной. Народное восстание регламентом предусмотрено не было. Президенту припомнили все: и вертикаль, и то, что выборы провел не так, как надо, и что с женой не живет.
Президент, правда, с некоторых пор жил один. Его жена, не выдержав тягот и лишений положения первой леди, покинула его и ушла в монастырь, оставив его одного. Президент, несмотря на то, что вел здоровый образ жизни, был человеком нервным, страдал бессонницей, принимал много снотворных, засыпал с трудом и спал слишком чутко. И тут — такое.
— Звонил председатель ФСБ, сообщил что в городе восстание.
— Чо, чо, чо? — спросонья переспросил президент.
Он любил свою родину и потому хотел стать президентом пожизненно и даже дольше, полагая не без оснований, что в стране нет никого, кто любил бы страну больше него. Его бескорыстие было общеизвестно. Образ жизни — тоже. С утра пробежка, работа на тренажере и с гантелями, холодный душ и завтрак — овсяная каша на воде, половина розового грейпфрута и растворимый кофе без сахара и молока. У него был тяжелый день. Не какой-то особенный, а обыкновенный тяжелый. Поездка на птицефабрику. Встреча с президентами четырех республик. Встреча с руководством правящей партии. Подписал два соболезнования по поводу смерти крупного ученого и известной актрисы. Подписал четыре поздравления с юбилеями. Принял чрезвычайного и полномочного посла Республики Чад по его просьбе. Дал интервью британскому еженедельнику. Завтракал, обедал и ужинал. Прогулял собаку. Массаж. Постель. И тут — такое.
Какой-то наглец задавил кота, и все вдруг поняли, что так жить нельзя. Нельзя терпеть этот произвол, этот беспредел на дорогах, это обворовывание чиновниками народа, эти бесчестные суды, эту безнаказанность полицейских бандитов. Началось долгое противостояние. Руководитель левого марша Алексей Молодцов объявил сухую бессрочную голодовку. Именем Мурзика. Не забудем, не простим! По телевидению выступил ведущий программы. За честные выборы. Россия без… Парламентская демократия. Тут присоединились лимоновцы, Партия пива, Партия безалкогольных напитков. Партия кваса. Объединение «Квасной патриот». Весть о том, что на Маршала Погребенько в Закедонске в честь Мурзика собралось большое количество народа, облетела Интернет. В столице в ту же честь собрались все, кто хотел бороться. Флэшмоб. Прибежали защитники животных. Зверски убит кот Мурзик. И не важно, куда он потом делся. И убит ли. Если бы он сам попал под машину, это бывает, но тут речь идет о наглом поведении. Водитель скрылся с места преступления. Они скоро нас всех сделают мурзиками. Даже не подумал остановиться. Простим мы ему: да или нет? Нет. Отомстим мы ему: нет или да? Да. Арнольд же Либерастов выступал все время за мирное решение проблемы. Ни в коем случае не революция. Ни в коем случае не беспорядки. Мы законопослушные мирные граждане, мы выдвигаем законные требования и предлагаем власти к ним прислушаться.
Власти прислушались: Президент Российской Федерации внял доводам оппозиции, устыдился и подал заявление об увольнении по собственному желанию. Увольнение выглядело приблизительно так. Прислушавшись к протестам и критике граждан, я пришел к выводу, что действительно, то есть они меня убедили, что я пришел к власти нелегитимным путем. Исследовав то, как прошли президентские выборы, изучив соответствующие доклады председателя избирательной комиссии, министра внутренних дел, прокурора и прочих лиц, ответственных за проведение избирательной кампании, я пришел в ужас от того количества и качества нарушений во время выборов, которые происходили на территории России, а еще хуже на некоторых национальных территориях, где число поданных за меня голосов иногда переваливало за сто процентов. Поняв все это, я испытал чувство жгучего стыда и понял, что нахожусь не на своем месте. Что по существу с возложенными на меня обязанностями не справляюсь. И, кроме того, должен признаться, что за время моего нахождения на высоких постах я был не всегда щепетилен в отношении государственных средств, как находящихся в бюджетном обороте, так и поступающих от наших торговых сделок по продаже нефти, газа, золота, алмазов и других полезных ископаемых. Поэтому я обращаюсь к народу Российской Федерации с просьбой освободить меня от обязанностей президента Российской Федерации. Все средства, добытые мною незаконным путем, а также все лично принадлежащее мне имущество, кроме двухкомнатной квартиры и автомобилей «Жигули», «Нива» и двух прицепов, я намерен вернуть государству. Прошу не судить меня слишком строго. Попробуйте встать на мое место, кто из вас не соблазнился бы появившимися возможностями. Прошу учесть, что мое раскаяние является добровольным, чистосердечным и глубоким. Что касается моей дальнейшей судьбы, то я готов служить родине, как и прежде, выполнять работу, которой был обучен в высшей школе КГБ, бороться с разлагающим влиянием госдепартамента и иностранных разведок. Вести работу с гражданами, готовыми встать на путь враждебных действий против своей страны, искать, находить, разоблачать и подвергать суровому наказанию тех, кто полностью предался врагу, и чье исправление маловероятно. Понимаю, что с этим заявлением я должен был бы выступить по главным каналам федерального телевидения, но мне очень стыдно появляться перед народом.
Это заявление висело на президентском сайте и вызывало бурю откликов. Было перепечатано двумя отечественными газетами и некоторыми зарубежными.
По всей стране началось всенародное ликование. Масса народу высыпала на улицы, остановив движение автомобилей, автобусов, троллейбусов и трамваев. Такой радости в России не было после 9 мая 1945 года. То, что было полностью парализовано движение общественного транспорта, никого не заботило, кроме тех, кто нуждался в срочной медицинской помощи. Некоторые из последних так и умерли с выражением восторга на устах. Общего митинга не было, но были малые бурные митинги на каждом перекрестке.
Радость одних омрачалась желанием других найти пособников прежнего режима, провести люстрацию, наказать всех, но первые благоразумно возражали, говоря, что наказать всех невозможно, наказать одних и не заметить других будет несправедливо, а поэтому лучше не наказывать никого. Сторонники же наказания на это возражали резонно, что этих преступников надо наказать хотя бы для того, чтобы те, кто когда-нибудь, сочтя обстановку благоприятной, тоже будут нарушать права человека, так вот надо чтобы каждый такой потенциальный преступник знал заранее, что он не застрахован от возмездия.
Что касается воровства первого лица, то была создана специальная комиссия, представленная высшими чинами светской власти и патриархии и возглавлявшаяся патриархом. Он на заседании комиссии предложил не судить бывшего президента слишком строго.
— Ну давайте, — сказал он, — разберем по существу и по совести. Да, воровал он, а кто из нас не ворует, ну поднимите руку, я хочу посмотреть на того единственного в нашей среде, если он найдется. Мы все по мере возможности что-нибудь подворовываем. Митрополит Профирий подал реплику, что ну да — воруем, но в не в таких же размерах, а что больше других, так у него ж и соблазн был такой, какого мы не испытывали. Это ж такое искушение, перед которым, представьте себе, кто из вас мог бы наверняка устоять.
— Конечно же не в таких, поскольку таких возможностей не имеем.
Митрополит Профирий жил в отдельной трехэтажной келье с европейским ремонтом. Про него говорили, что он торгует водкой, табаком и недвижимостью. Говорили, но никто не верил, что его троюродная сестра не сестра его вовсе, а просто сожительница. Но в это никто не верил, потому что митрополит был величественен и крестился на все, что можно. В первый раз она колебалась: мол, как же так, грех ведь, батюшка, на нас же кресты.
— А ты его сними, а как согрешим, то опять наденем, а надевши — покаемся.
Пока обсуждали, вдруг он появился. Оказывается, он никакого заявления не писал, а какие-то злоумышленники взломали президентский сайт и там разместили это заявление, которое сами же и сочинили.