Вот я писатель. Сижу, пишу, как говорится, нетленку, но что-то все время отвлекает. То просят дать интервью по какому-то поводу. В одном случае я отказался, в другом звонит приятель: у него племянник только что поступил на работу в важную газету, ему надо как-то себя зарекомендовать, так вот нельзя ли… Короче, соглашаюсь. Сорок минут даю племяннику интервью, где-то что-то не так сформулировал, где-то племянник не так передал мою речь. Он присылает мне текст, я его еще полдня переделываю. Потом дядя мне звонит с благодарностью: материал племянника признан лучшим материалом недели. Потом у кого-то из близких по возрасту день рождения. Продираться сквозь пробки на другой край Москвы очень не хочется, но если не приеду, именинник обидится. Кто-то просит прочитать книжку, написать отзыв, предисловие. Кому-то отказал, кому-то уступил, опять занимаюсь не тем. И все это, между прочим, бесплатно. И всякие юбилеи, презентации, куда идешь не потому, что тебе хочется или нужно, а чтобы приглашающего не обидеть. А еще — это уже просто валом идет — похороны и поминки. Мое поколение уходит, уходит, почти уже никого не осталось, а если сам еще задержался, то надо ж подумать о том, что и времени почти не осталось, и, если не затухло желание еще что-то успеть, постарайся не отвлекаться на постороннее. И вот уже, кажется, освободился от всего, что мешало, сел за компьютер, опять звонок: где-то кого-то ни за что посадили, просят подписать петицию или выступить самому. Или началась война за какую-то территорию, которая, как мне кажется, никому не нужна. Я, конечно, не государственный человек и, может быть, даже не патриот, но я об этой территории думаю так, что, когда она была не нашей, мы ей за умеренную плату пользовались, когда хотели, и сейчас за ту же плату можно получить примерно то же самое.

Есть такой украинский анекдот. Идут по степной дороге Петро и Микола. Видят, на дороге куча, извините, говна. Петро говорит: «Слухай, Микола, давай поспорим на тысячу гривен, шо я эту кучу съем». Микола согласился поспорить. Петро кучу съел. Идут дальше. Петро доволен, Микола переживает, что потерял тысячу гривен. Тут опять куча. Микола говорит Петру: «Давай поспорим на тысячу гривен, шо я эту кучу съем». Поспорили, Микола съел, Петро расплатился, идут дальше, думают, оба переживают. Микола решил выразить свои сомнении вслух: «Слухай, Петро, вот мы с тобой съели гомно. Ты съел кучу, и я съел кучу, а яка нам с того выгода?» Мне кажется, это относится к случаю со съеденной территорией. Ну ладно, территорию съели, но, позарившись на другую, напоролись на сопротивление. С той стороны и с этой погибают молодые, еще не видевшие жизни солдаты и невоюющие люди обоих полов и всех возрастов от младенческого до глубоко старческого. Рушатся дома, крушатся судьбы, одни люди гибнут, другие остаются без рук, без ног, без глаз. За что, про что? Никакие провозглашенные причины не заслуживают таких жертв. Видя все, это трудно промолчать. Но я же писатель, я творец. К тому же стар и болен и — хватит, навоевался. Что толку в том, что я выступлю и что-то скажу. Ни одной человеческой жизни не спасу, но себе навредить могу. Да, у нас еще есть кое-какая свобода (очень урезанная) выражения мнений. Остаются площадки (их не было в советское время), где можно высказаться прямо и безнаказанно. За мнения прямо никого не наказывают. Но мы же все видим, какая у нас общая атмосфера, как власть и подконтрольные ей СМИ (то есть все, кроме тех, кому выделена скромная квота на инакомыслие) относятся к сегодняшним «поющим не в ногу».

Я думаю, мало кто сомневается, что где-то в каких-то кабинетах создаются проскрипционные списки, которые до времени копятся и в какой-то час X будут задействованы. А для некоторых уже и сейчас время приспело. Люди как-то волнуются, гневаются, протестуют, выходят на малочисленные демонстрации, митинги и на одиночные пикеты, некоторых выборочно сажают или портят им жизнь как-то иначе, но и те, кого до поры до времени не трогают, знают, что они находятся в зоне риска. Ну, может быть, им больше нечем заняться. А мне есть чем, я писатель. Я пишу книги, которые читают, может быть, миллионы людей. У меня талант, который есть не у каждого. Никто не сделает того, что могу я один, и поэтому меня надо беречь. На демонстрацию или одиночный пикет может выйти кто угодно. Но никто, никто не сможет написать то, что могу только я. Никто на свете, только я один.

Эти мои размышления навеяны смертью Фазиля Искандера. Он умер, меня некоторые СМИ (немногие) просили сказать о нем что-нибудь, я сказал кое-что. Теперь скажу больше. Он был на три года старше меня, но в наших отношениях это не имело никакого значения, то есть мы практически одно поколение. Когда-то мы довольно тесно дружили сами по себе и домами. Ходили друг к другу в гости, угощали и угощались, читали друг другу новые тексты и обменивались комплиментами. Потом пробежала некая тень (подробности опущу), отношения надолго разладились. Но это не повлияло на мое отношение к его текстам. Меня сейчас спросили, как я оцениваю потерю писателя Искандера. Я сказал и здесь повторю, что эта потеря невосполнима. У нас сейчас писателями называют всех, кто что-то пишет, дешевый детектив, политический текст или рекламу какого-нибудь напитка, таких писателей тьмы и тьмы, их не отличишь друг от друга, но есть такие, которых в любое время по пальцам пересчитать, каждый из них создает свой неповторимый и ни на кого не похожий мир. Такого писателя не может заменить никто. Мир, созданный Искандером, не мог бы создать ни Толстой, ни Чехов, ни Пушкин — никто, кроме Искандера. Он создал свой язык, свой стиль, своих героев, свою страну, похожую на Абхазию, но это все-таки не Абхазия, а (можно назвать ее так) Искандерия. Миллионы людей его прочли и еще, я надеюсь, будут читать, восторгаться его фантазией, его героями и антигероями, его мыслями, его шутками и афоризмами, и он этого вполне заслужил. Но…

Без «но» не получается. На его похоронах, где я по уважительной причине отсутствовал, как мне передавали, была высказана мысль, что Искандер был настоящий писатель и потому не лез в политику. Ну да, не лез. Было время, когда лез, а потом перестал. На волне перестройки опять полез, а попозже опять перестал. Хотя что такое политика в наших условиях? Вот вы идете вдоль речки и видите — кто-то тонет и взывает о помощи. Вы бросаетесь в речку и с риском для себя самого спасаете тонувшего. Можно ли назвать это политикой? А если вы пытаетесь защитить кого-то от неправых гонений, если некоего человека, близкого вам или неблизкого, преследуют, сажают в тюрьму или творят над ним иную расправу, а вы за него вступились, несмотря на осознание того, что и с вами могут поступить точно так же, это не политика. Это что-то другое. Мое поколение еще застало времена, когда расправы над людьми чинились не только специальными органами, а всеми людьми, которые назывались общественностью. Типичный случай: вашего коллегу на собрании коллектива обвиняют в чем-то, в чем он не виноват. Все знают, что он не виноват, но всем говорят, что виноват, и каждый должен согласиться с этим поднятием своей руки. Не буду говорить о тех, кто виноват. А о тех, кто будут оголтело — из карьерных соображений, личной ненависти, или просто потому что подлец, горячо поддерживать заведомо ложное обвинение. Но большинство, подавляющее большинство к этой категории не принадлежат, и в душе все против, творящегося беззакония. Но каждый думает: если я проголосую против и даже просто воздержусь, то я этого человека не спасу, а сам стану следующей жертвой. Страх заставляет его пренебречь голосом совести, и он голосует вместе со всеми. Потом он будет страдать, пить водку или еще как-нибудь еще глушить свою совесть. Но среди множества людей попадаются отдельные, которым тоже страшно, но совесть и стремление к справедливости не позволяют им участвовать в коллективном уничтожении человека. Такому человеку тоже может быть страшно, но совесть требует от него перешагнуть через страх, и он поднимает свою дрожащую руку против. «Не могу молчать» Толстого — это не политика. Это крик души. В конце шестидесятых годов прошлого века диссидентское движение началось с того, что Искандер тоже выступал в защиту гонимых людей. До какого-то времени. Потом, когда всех писателей-«подписантов» наказали, многие стали уклоняться. Какое-то время и я уклонялся, полагая так, что этим людям, которых сажают, я помочь никак не могу, а себе наврежу — это точно. И держал себя за глотку. Потом перестал и был произведен в звание диссидента. Что касается Фазиля, то он тоже никаких писем больше не подписывал, но потом принял участие в создании альманаха «Метрополь». Это была не такая героическая затея, как нам задним числом выдают ее участники, но тем не менее двух писателей — Ерофеева и Попова исключили (не успев принять) из Союза писателей, Липки и Лиснянская из солидарности сами из Союза вышли. Аксенов вышел из Союза и уехал в Америку. Другие — Искандер, Битов остались и подверглись долгой опале. Я встречал в это время Фазиля, и кое-какие вещи мы с ним обсуждали. Ему, свободолюбивому, честному и совестливому кавказскому человеку многое, что происходило в стране, не нравилось, но он сжал зубы и молчал. Наш общий друг Бен Сарнов однажды рассказал ему о жизни одного из диссидентов, о жизни в условиях постоянной слежки. Он сказал: «Я бы так не смог». Короче, он уклонялся от выступлений по острым вопросам. Последнее время он, как я слышал, много болел и, может быть, вообще не очень воспринимал происходящее. А ты что ж, Николай Глазков? Аль забоялся? Забоялся. Но внутри него (он же был гордый кавказский человек) все бушевало. Происходящее в нем было, может быть, тем, что Александр Бек назвал «сшибкой» — когда характер требует сказать правду, а страх вынуждает смириться с ложью. Может быть, от этого была его душевная болезнь, которой он страдал.

Но как бы то ни было, он создал целый мир. Его выступления в защиту кого бы то ни было имели очень маленький КПД, и если бы их было даже намного больше, его основные заслуги оценивались бы не ими. Есть люди, вроде Пети Верзовенского, которым вообще наплевать на любого писателя, на любой талант, и гражданские подвиги они ценят намного выше художественного слова. Я помню, одна ярая диссидентка советовала Окуджаве разбить прилюдно гитару и высказать свое отношение к советскому строю и правам человека. Если бы Булат последовал ее совету, то окончил бы жизнь в лагере или психушке и прослыл бы героем, но мы не услышали бы многих его песен, которые он к тому времени еще не сочинил.

Это я к чему? К тому, что Фазиль Искандер был замечательный писатель — создатель своего неповторимого мира. Когда-то он участвовал в гражданском протесте. Но, если бы даже совсем не участвовал, его мир остался бы его миром. Его участие, как и участие почти любого другого (кроме, может быть, Сахарова и Солженицына), не изменило бы нисколько хода истории. Его публицистика не могла бы ни в малейшей степени соперничать с его прозой. А если представить себе, что он вообще оставил бы свое писательство, погрузился бы в пучину борьбы — ну и что? Стал бы одним из множества диссидентов. Одним из, но единственным в своем роде. Значит, имел право уклониться от борьбы, имел. И любой писатель имеет.

Может быть, и правда слишком сильно отвлекался и отвлекаюсь, когда пора уже не только себя самого, но и время, уходящее сквозь пальцы, поберечь. Всегда был и остаюсь сторонником компромисса. Без компромисса вообще невозможна жизнь в человеческом обществе. Но до какого уровня должен доходить компромисс, это каждый человек сам за себя определяет. В каждом нормальном человеке существуют черты, определяющие линию его поведения. Это честолюбие, инстинкт самосохранения, совесть. Страх и отчаяние. Но, даже если ты, допустим, писатель, ты живешь в своем мире, ты гордишься своими достижениями. Ну так и гордись. Но наши художники слова — они же хотят еще слыть правозащитниками, но защищать не своих соотечественников, а каких-то других в каких-то других странах. Раньше защищали Анжелу Дэвис и Манолиса Глезоса. Если ты писатель, а защиту прав своих сограждан считаешь политикой, так сиди и пиши, пестуй и развивай свой талант, доводи до совершенства свое мастерство. Зачем тебе этот Пен-клуб, защищать свое право защищать условную Анжелу Дэвис и условного Манолиса Глезоса, проявляя полное равнодушие к жертвам режима в собственной стране, это, дорогие художники слова, очень некрасиво.