Долго идти не пришлось — шаманка завела меня в соседний фаре, тот самый «дом знаний». Он оказался пуст внутри, лишь в центре высился деревянный истукан со зверски выпученными глазами. И со стен скалились бесчисленные физиономии: предки местных жителей. У меня возникло чувство, будто я нахожусь на кладбище или в фамильном склепе. Разве что вместо саркофагов здесь были искусно вырезанные в дереве лица.

Может, дэвры верят, что духи их предков живут в этом фаре-кура? Советуются с ними. Оттого и «дом знаний».

Яркий попугай слетел с плеча тохунги и устроился на голове истукана, не сводя с меня цепкого взгляда. Глаза у них с шаманкой были одинаковые, словно одна пара на двоих: чёрные, пронзительные. Старуха зажгла пучки трав в медных посудинах, села на пол, вытянув костлявые ноги и опершись спиной на идола. Затем повелительно похлопала ладонью по полу. Я опустилась рядом.

— И волосы распусти, ничья аурем.

Так я и сделала, а шаманка мягко накрыла сухой рукой мою голову, укладывая её на свои колени. И начала медленно перебирать пряди, прочёсывая их пальцами от основания. Может, в тлеющей траве был дурманный лист, может, её размеренные движения тому были виной, но веки налились свинцом, а в голове появилась та же лёгкость, как вчера была в озере. Время будто остановилось.

— Вижу твою тень. По отцу печалишься. А сама же из него силу тянешь. Не своей жизнью живёшь, ничья аурем, — наконец произнесла тохунга.

— Простите?.. — прошептала я, даже не удивившись тому, что смогла.

— Чего непонятного-то? Не своё дело делаешь. Взяла на себя много. Свою жизнь не живёшь — отцовскую забрала. А ему что оставила? Всё нельзя брать — половину берёшь, половину сама строишь. А у тебя ничего своего — всё у него забрала. Передавать то кому будешь, когда своей жизни нет?

Я не поняла этих иносказаний, но отчего-то дрожь пробрала. Сама я ничего ей об отце не рассказывала… Как она всё это видит?

— Память отобрала… — всё перебирала она мои волосы, будто читала их. — Мудрость. Опыт тоже. Рассудительность. И всё больше забираешь. А кто человек без этого? Ребёнок несмышлёный… Вот и мучается дух его, заблудился совсем.

Я только хотела объяснить ей, что душевные болезни, хоть и нельзя их вылечить, точно не являются следствием сглаза или «украденной жизни». Что мозг человеческий есть материя тонкая, и наука ещё обязательно с этим разберётся, но объяснять преждевременное старческое слабоумие мистикой никак нельзя… И снова не смогла вымолвить ни слова.

— Поучать любишь, — покачала головой шаманка. — Всё на рассудок полагаешься. Из отца дух тянешь, да ещё чужую ароху взяла. Либо вернуть надо, либо принять, как полагается — нельзя арохе без места-то… Много, много у тебя лишнего. Не веришь мне, вижу. Что ж… Те Хау, духу ветра, ты по сердцу пришлась. Помогу тебе. Те Хоата нынче тоже добрый, он дэвровой ярости напился, а ему это слаще мёда. Он мастак заплутавшие души из темени выводить, на то он и дух огня. Вот и выведем. Отца на исходе второй луны привезёшь сюда. Да только и сама, дочка, помочь должна.

Боги милостивые, опять какие-то духи, снова эти их непостижимые и примитивные верования… Но неожиданно для самой себя я тихо спросила:

— Что нужно делать?

— Вот и умница, — удовлетворённо кивнула тохунга, будто этот заданный мною вопрос и был решением проблемы. — Значит, так: узлов на себе больше не вяжи, от Вайруа-о-те-По, духа ночи, закройся, а Вайруа-о-те-Мараме, духу света, наоборот, уважение выкажи. А самое главное…

Растерянная и озадаченная, я вернулась в наш фаре. Сложно поверить во всё это, когда двадцать пять лет руководствуешься знаниями и логикой. Я на Мота Нуи всего ничего, а привычная картина мира уже трещит по швам. Чем чёрт не шутит. Если их птицы способны говорить, а шаманы, наоборот, лишать голоса… Если через шелест кустарника со мной говорил дух воздуха — а больше некому было!.. Если у кайарахи в его безумном танце с огнём отбрасываемая тень имела явственные очертания огромного дикого кабана… И если есть какой-то призрачный шанс помочь отцу… То я и не в такое готова поверить.

Проще всего оказалось с узлами. Под этим тохунга имела в виду не стеснять своё тело — вместилище маетного духа. И собственного, и той части, «похищенной» у теви Минци. Волосы мне теперь полагалось держать распущенными, а одежды носить исключительно свободные. Я, несколько посомневавшись, сбросила с себя тугой корсет, накрахмаленные юбки, слои хлопка и батиста. Очередная добрая дови, принёсшая обед, показала, как облачаться в их лёгкие струящиеся одежды. Боги, это было так необычно! Несмотря на открытость такого «платья», я не чувствовала себя неуютно. А вот распущенные волосы… С ними я как раз ощущала себя чуть ли не голой. До того привыкла укладывать их в строгий узел или тугую косу.

Вайруа-о-те-Марама, дух света, любил золото — из него он отливал каждое утро новое солнце. Нося этот металл, дэвры и выказывали ему уважение. Золото у меня было — и даже чересчур много… Подарки кайарахи за ту игру на корабле. Вот только надеть всё это разом? До этого я позволяла себе носить только один самый скромный браслет — и то, чтобы не обидеть Чёрного Вепря… Как это будет воспринято, если я все его дары нацеплю на себя? Но другого золота у меня не было, а тохунга чётко дала понять, что чем больше металла, тем ярче дух света в нём отражается и тем сильнее радуется…

За защитой от Вайруа-о-те-По, духа тьмы, шаманка отправила меня к моему же знакомому дэвру. Вайранги Дубина, выслушав мою просьбу, предельно посерьёзнел и кивнул:

— От это ладно. От это хорошо. Только смотри, тесса: чтобы ни звука… Пикнешь — и не сработает, понимаешь, ага?

Я не сразу вспомнила, в чём был хорош Дубина. Думала, научит какому-то молитвенному ритуалу или сплетёт мне особый оберег. А как вспомнила… Но на попятную было поздно идти. Кажется, меня в очередной раз подловили на их излюбленное «слабо, тесса?»

Процедура оказалась чувствительной, но вполне терпимой, я стойко выдержала эти два часа. А вида крови никогда не боялась. И, в конце концов, это всегда можно спрятать под перчаткой. Рука горела огнём, а кожа вздулась и онемела, но к вечеру я обзавелась замысловатой татуировкой на тыльной стороне правой ладони.

— Злой дух через дела проникает, а дела как раз руки делают. Тебе бы, тесса, вокруг рта, по-хорошему, сделать — ты ж всё больше словами горазда. Но на руке тоже ладно… А над совой-коримако подумай ещё — на лбу ваще тебе знатно будет! И красиво, и уважение… Не всякому тохунге такую сделают — это ж мы, дэвры, сами решаем, кто чего достоин…

Пользуясь случаем, я спросила у Вайранги, почему я вижу старую шаманку в перьях, а Юн в то же время увидел жуткого мужчину в львиной шкуре.

— Так кто как хочет, так и видит, — просто пожал плечами дэвр. — На то он и тохунга.

Ну да, отрешённо подумала я. Действительно, что такого, что тохунга является всем под разными личинами. Вайранги напоследок бережно обернул мне руку листом особого растения с заживляющими свойствами.

Сложнее всего пришлось с последним условием. Ритуалы ритуалами, а заключённый договор и мои обязательства по нему никто не отменял. Но шаманка выразилась предельно ясно: чтобы я перестала «поучать себя и других». Это вызвало у меня наибольшие сомнения. Отказаться от любимой профессии? И насовсем или до поры? И до какой поры?.. И если с «другими» ясно, то что значит не поучать себя?

— Тавела, ну ты же будущая леди, — я мягко упрекнула пронёсшуюся мимо младшую Ригель-Войц, для которой на Мота Нуи не существовало правил. Этого неугомонного ребёнка можно в королевский зоопарк сажать — никто от мартышки не отличит. Боги милостивые, всего месяц прошёл, а два года воспитания ко-капо под хвост. Надо срочно ею заняться… И вдруг я ощутила на себе пристальный взгляд того самого ко-капо, что с утра следовал за мной по пятам.

Что ж… Наверное, глупо сворачивать на полпути. За этим ведь я и приехала на остров — искать чуда для отца. Вангапу с такой уверенностью говорил о шамане, да ведь сама же согласилась…

Чёрного Вепря я застала только на следующий день, когда хойя вернулись с большой охоты. Они с улюлюканьем ворвались в па на своих чёрных чудовищах — разгорячённые, взбудораженные, довольные.

— О-оооо, ля какая!!.. — заорали дэвры, когда заметили меня в толпе встречающих.

— Тесса, ну вы ваще!!..

— Так-то в сто раз баще, да, командир?..

От местных дови я теперь почти не отличалась, одетая в голубую папангу, босиком и увешанная золотом грубой чеканки. Каждая местная женщина ещё считала своим долгом навесить тот или иной амулет мне на пояс, когда приносила очередную еду. Больше всего я опасалась ироничной реакции Имельды на это внезапное преображение, но та лишь взглянула на мои голые плечи и вздохнула с лёгкой завистью: «Ну, так чего ж красоту такую прятать».

Смутившись от восхищённых выкриков дэвров, я поздно сообразила, что сейчас обращаться к кайарахи со своим вопросом будет неуместно. Но он сам уже спрыгнул с коня, нависнув передо мной горой. Меня обдало жаркой волной от распалённого тела, острым запахом крови, пота и дыма. А в синих глазах до сих пор горел охотничий азарт — дикий, первобытный. Я почувствовала себя беспечной птичкой, случайно выскочившей на тропу охотника.

— Господин Риедарс, — пролепетала я. — Я хотела обсудить с вами один момент…

— Очень красивая, — прорычал кайарахи, раздувая ноздри.

— Это насчёт обучения… Да, у нас подписан контракт, но, боюсь, я временно не смогу исполнять свои обязанности. Я просмотрела договор: односторонний разрыв его предусмотрен с сопутствующей аннуляцией ваших обязательств: и я, разумеется, не стану претендовать на оплату и дальнейшее обеспечение проживания…

Но Чёрный Вепрь, кажется, вообще не слушал. Только хищно подобрался и сощурился: прикидывая, наверное, как ловчее будет ухватить неосторожно подвернувшуюся добычу и не переломать ей крылья.

— Господин Риедарс!

— А… Чего? Оболтусов этих больше учить не хочешь? — услышал он наконец. И зарычал на своих хойя. — Кто там опять тессу обидел, типа она дуростям учит?

— Нет-нет, ваши воины ни при чём! — я поспешила успокоить разъярённого правителя. — Они прекрасные ученики, я всё это время нарадоваться не могла! Просто кое-что изменилось…

— Сама, что ль, больше не хочешь, тесса?

— Тохунга не велит! — выпалила я, как есть. Боги, как же это глупо…

— А, — мгновенно успокоился Вепрь. — Так хорошо же. А чего ты там, красавица, про условия какие-то вякала?

— Я про то, что вы также не обязаны соблюдать условия контракта: по обеспечению моей безопасности, проживания, питания и прочего, — пискнула я. — Но если вы позволите, я бы хотела остаться на Мота Нуи вплоть до запланированной поездки дэвров в Астеви-Раш. Мы с госпожой Ризе можем перебраться к Ригель-Войцам или оплачивать этот фаре и беспокойство любезных дови по готовке…

Кайарахи, казалось, только успокоился, как снова впал в ярость, зарычал, а дэвры набычились и недобро зароптали.

— Вот вроде умная ты, тесса, — вдруг встрял Кныра, ярый противник тех самых «ливерансов». — А всё ж дура дурой. Ладно уж, нам и такая сестра люба. Да, ребзя?

Разъярённого Вепря смогла утихомирить только одна-единственная дови — та, что одевала меня вчера. Высокая, немногословная, с простым и понятным материковым именем Агна. Она задвинула меня за спину, ткнула пальцем в переносицу кайарахи и сурово покачала головой. Впрочем, не менее укоризненным взглядом она наградила и меня.

А по случаю удачной охоты вновь закатили праздник. Впрочем, нужен ли был этим дикарям повод, когда веселье и радость они искренне считали самым лучшим подношением своим вездесущим духам?

* * *

За несколько дней на острове мы быстро освоились. Жизнь здесь текла легко и беззаботно, но все дела спорились: местный народ будто нашёл идеальный баланс между работой и потехой. Веселились здесь часто и в охотку, но ведь и трудились на совесть!

Впрочем, пахать и сеять, валить леса или долбить породу в каменоломнях дикарям не приходилось. Остров и так давал всё нужное для жизни и пропитания. Прибрежные воды кишели рыбой и морскими гадами, в непролазных лесах не переводился дикий зверь, а земля щедро дарила фрукты и корнеплоды. Хлеб здесь заменяли плоды особого дерева каманси: их мякоть высушивали и перемалывали в муку, а после пекли лепёшки. Мне полюбился сладкий батат и маниока с ореховым привкусом, Имельда же объедалась любимыми морепродуктами.

Золото дэвры намывали в ручьях, а рождённая магмой особая железная руда, что таилась в недрах потухшего вулкана Таухара, и была источником их удивительной стали. Вопреки устоявшемуся на материке мнению, далеко не все дикари были воинами и охотниками, ремёсла здесь процветали и были в не меньшем почёте. А уж резьба по дереву была сродни умению читать и писать, этим искусством владел каждый мужчина. А как иначе, если их узоры — что на фаре, что на телах — это своего рода и документ, и биография, и повод для гордости?

Местных монет, талов, я так и не увидела. И вообще сложилось впечатление, что дэвры живут коммуной, где товарно-денежные отношения заменены семейно-общинными. Может, только с другими па торгуют?

Дови традиционно занимались домом. Впрочем, с таким количеством помощников (до инициации сыновья считались безраздельной собственностью матерей и беспрекословно им подчинялись) и эти обязанности были не особо обременительными. Оттого и было время повеселиться, принарядиться да посплетничать. «Когда баба довольная, то и Венуа-мать радуется, дэврам удачу даёт», — говорили местные мужчины.

— Расцвела-то! — ахнула Мелли, когда мы впервые навестили Магрету после того памятного вечера. По традиции молодожёнов не тревожили три дня, а после несли им подарки. — Но свадьбу-то можно было и поприличнее сделать, а то что это — на колени бухнулся, верёвочку на шеи повязали да и всё… Вот где мой братец-обормот пригодился бы! Думаю, он и здесь уж такой праздник сумел бы закатить!

Дови прыснули со смеху. И объяснили, что это пока была не свадьба. В нашем понимании это ближе к помолвке. Ритуальный брак будет, когда молодые немного поживут вместе, первоначальный пыл стравят. А то «негоже на горячие головы», как сказали они. Мол, если просто свербит в причинном месте, то это одно, пусть себе развлекаются. А как поутихнут страсти, так потом на трезвые головы и все сопутствующие ритуалы будут. Опять же, сначала у матери невесту нужно выкупить честь по чести, очищение у тохунги пройти, а для хойя — ещё и испытание у воинов: что достоин жену себе взять…

Имельда захлопала глазами и, кажется, подумала о том же, что и я. Да, я уже знала, что к постельным забавам до брака в Дэврети относятся спокойно, как к обычному делу. Но и мне передалось волнение компаньонки, на её лице явственно читалось осуждение: как так — «не брак»? Это её «малютку» просто так попользовали? А если бросит?!. Я её опередила:

— Скажите, уважаемые дови… А… Часто случается так, что после такой церемонии… Ну, вот как Эхру с Магретой тогда благословили на… На пробный брак, получается? Что после него дэвр от настоящего, постоянного, отказывается?

— Ты что ж такое говоришь, дочка? — удивилась Атурунга, а остальные посмотрели на меня, как на заговорившее дерево. — Да как же сынок мой откажется, если полюбил уже?

— Сердце он ей своё отдал — не видела разве?

— При всех же к ней подошёл!

— Это как официальное заявление: «вот моя избранница», — пояснила Ингрид. — А если дэвр просто поразвлекаться хочет, а дови не против, тогда вдвоём только сговариваются. А тут-то всё на людях!

— Но… — мялась я. — А если передумает? Другую, например, встретит за это время, заново полюбит…

У местных дови лица вытянулись, улыбки сползли. Теперь на меня смотрели уже не как на неразумное дерево, а как на беса-искусителя какого-то. Некоторые нахмурились, и я впервые почувствовала от них волну негодования в свой адрес вместо неизменного дружелюбия.

— Дэвры только раз сердце своё отдают. И на всю жизнь, — тихо сказала Ингрид, мать Юна. — Однолюбы они, не знала разве, тесса? Как найдут свою ту самую, так и не нужен им никто больше.

— А вот есть такие дови, которым не по душе подаренное сердце. Ни себе ни людям, — одна женщина смерила меня неприязненным взглядом. — А дэвр потом до смерти бездомком ходит, и без сыновей ему на том свете позор один от предков…

— Манаи́а! — резко оборвала её уже знакомая мне Агна. — В своём фаре поэ в банановые листья заворачивать будешь! А в чужой не лезь!

— Ой, кстати, — засуетились остальные дови и быстро сменили тему. — Не приплыли ещё новые поти? Накормить же рыбаков надо! Хотя бы фаре им срубить успели, будет, куда поселиться на первое время…

Чтобы тоже отвлечься от взволновавшего меня разговора, я спросила дови, что это за рыбаки.

— Так с Парараихи же! И с Мати-Нгакоре. На Мота Нуи переселяются. Ну, хотя бы немного их там, сами острова-то — с крылышко ниананни!

— Подождите… — я вспомнила эти названия. — Но ведь эти острова официально отошли Дэврети! Вельтарингия на них отказную подписала. Почему же их жители оттуда переселяются?

— А кто ж знает? — пожала плечами Атурунга. — Это мужские дела, нам-то что… Кайарахи больше не велел дэврам там жить, вот и всё. А уж почему, зачем… Ой, вот правда, мудрёная ты, тесса! Разве ж дови дэвровы дела волновать должны?.. Не-ееет, дэвр дови должен рассказывать только о том, как она ему люба. И доказывать после всю ночь, да, девочки?

Дови дружно засмеялись, соглашаясь.

— Ты чего, Ари, застыла? — шепнула мне Мелли.

Я натужно улыбнулась ей и предложила помочь гостеприимным дови с угощением. Для очередного праздника новые поселенцы — чем не повод? Да и, как я уже говорила, для веселья тут поводов почти никогда не искали.

Магрета действительно светилась, но уже не девичьим смущением, а тихим спокойным счастьем.

— Не обидел? — Имельда всматривалась в неё пристальным взглядом, прежде обследовав открытые участки тела на предмет повреждений. — Они ж медведищи, у-ууу… Раздавит и не заметит.

— Госпожа Ризе, да что ж вы такое говорите, — покраснела девушка. — Ласковый он. Очень. Я ж и подумать не могла, что оно вот так между женой и мужем бывает… А то обычно только страшное рассказывают. Боязно, конечно, в первый раз было… Прям поджилки тряслись. А оно вовсе очень даже приятно оказалось…

— Ага, вот только не муж он тебе пока, — поджала губы Мелли. — Нет уж, я прослежу, чтоб всё чести по чести потом было… Надо будет — сама его под венец потащу и тохунгу эту вашу тоже, чтобы все зафиксировала! Никуда он от меня не денется!

— Да как же не муж? — мягко улыбнулась Магрета. — Вот, смотрите: сам мне заплёл. Это значит, что жена я ему. А эту вместе плели: на первого сына…

Нежные взгляды Мохнатого, поминутно бросаемые на уведённую от него избранницу, Имельду малость успокоили.

— Ну, если уж три дня прокувыркались, а всё глаз не сводит… Ох, девочки, заберите от меня уже гребешки эти! Вот вроде на всю жизнь вперёд наелась, а всё остановиться не могу! О-ой, медведь сиволапый… Опять устриц тащит. Ну, вот как от них отказаться-то!.. О, а это новые какие-то, таких раковин ещё не было…

— М-мэльда, — игриво рыкнул Вангапу, предусмотрительно держась на расстоянии. — Панго-коваи будешь? Вкусно.

— Ой, ну не знаю, — закатила она глаза, прежде жадно стрельнув ими на огромные чёрные половинки. — Вы бы что-то новое уже придумали, а?.. И не думайте, будто я забыла вашу прошлую выходку! Да, точно!.. Я же на вас сердита! Уходите уже! Не видите, что я с барышнями занята?

— М-мэльде понравится, — загадочно сказал Ярый. — М-мэльда Вангапу спасибо скажет.

— Спасибо, — язвительно процедила она. — Вот вам заранее. Довольны теперь, надеюсь?

Дэвр что-то неразборчиво проурчал, довольно скалясь, но оставил подношение на плетёном столе, а сам отошёл. Но не слишком далеко.

Девичий разговор продолжился, к нам присоединилась и Анна-Кристина, и выпущенная наконец на свободу Фиона. Что-то общее у неё с Магретой в выражениях лиц было — загадочное и чуть отчуждённое.

— Надо же, припорхнула пташечка! — всплеснула руками Мелли. — Ох, да иди уже ко мне, деточка! Нет, ну надо же… Целая герцогиня Астерби, не кто-нибудь пожаловал!

— Ну, вот что вы сразу, госпожа Ризе! — улыбнулась Фиона. — А вот я очень рада вас видеть!

— Ох, глупая ты моя малютка, — прослезилась Мелли, обнимая юную герцогиню. — А я-то как рада! Ладно уж, не права была, когда браку твоему противилась… Ты мне одно скажи: сама-то не пожалела?

— Вы знаете, госпожа Ризе, герцог, оказывается, такой интересный человек, — она зарылась под крылышко бывшей старшей дамы. — И я не только про то самое!.. Он столько занимательных вещей мне рассказывает!

— Ну и славно, крошечка, — Мелли чмокнула воспитанницу в щёчку. — Уф-ф, это просто невозможно… Вроде и солнце уже это треклятое село, а печёт ужасно… У меня сейчас щёки сгорят. И что-то ещё волнение какое-то, селезёнка, наверное, шалит… Ох, но ещё от парочки устриц мне точно хуже не станет, эти — совершенно необыкновенные!..

Чёрных раковин Имельда употребила уже штук семь.

— Мелли, дорогая, вы хорошо себя чувствуете? — обеспокоилась я, когда та расстегнула пуговицы на воротнике своего крайне целомудренного закрытого платья.

— Ой, Ари, — отмахнулась она. — Распрекрасно я себя чувствую. Жарковато только что-то… Ох, дамочки, если вам тут не зазорно в ночных рубашках бегать, то не надо так на меня смотреть! Да, я женщина приличная! И в эти ваши носовые платочки заворачиваться не собираюсь! Но пару пуговиц-то не зазорно… Ох, а образина-то как обрадовался! Вот звери они и есть всё же! Ты уж, Магрета, не обижайся… Мохнатый твой нормальный ещё. Хоть и лысый как коленка. У этого хоть грива вон какая… И на груди точно помохнатее будет, как мужику и положено. Ух, прям колечками вьётся… А ручищи то! Ишь, пялится опять!.. Ох, аж сверкает глазом! Уф-ф!.. Фиона, деточка, сбрызни-ка мне ещё одну штучку лимоном, вкуснотища — оторваться невозможно!

— Э-мм-м… Госпожа Ризе, — Фиона подозрительно взглянула на Мелли, что всё чаще стреляла глазками в сторону Вангапу. — Это что, панго-коваи?

— Устрицы это, дорогая, — обмахиваясь руками, ответила Мелли. — Ну да, вроде как-то так назвал… Ой, дай я сама уже!

— Имельда, милая, вы бы не налегали на них, — хихикнула Анна-Ка. — А то, боюсь, не заснёте. Нет, если вы, конечно, и так спать не планировали…

— Вы это о чём, дорогая леди? — Мелли, прерывисто дыша и раскрасневшись, схватила пальмовый лист и обмахивалась уже им.

— Это… ну… Как бы вам сказать. Панго-коваи здесь вроде как сильным афродизиаком считаются. Ну, средством, что разгоняет кровь и желание…

Мелли, и так уже достаточно раскрасневшаяся, застыла и на шее проступили багровые пятна. Осознала, закаменела и метнула разъярённый взгляд на Вангапу, ошивавшегося неподалёку. Ярый довольно рыкнул и поиграл бровями.

— Это… это… вы… он… меня… Вот этим, что ли? — Имельда судорожно разевала рот, а я предусмотрительно отсела подальше. Фиона тоже. Кажется, признаки «Имельды-в-гневе» знакомы не мне одной.

— ВЫ!!.. — вскочила она, всё ещё сжимая в руке раковину.

— М-МЭЛЬДА! — страстно прорычал Вангапу, не сводя глаз со своей «ягодки». И неосмотрительно сделал пару шагов ей навстречу.

О, друг мой Ник, кажется, ты не преувеличивал… «Разъярённая фурия» — это ещё мягко сказано.

— ВЫ!!.. — не очень-то оригинально взревела Мелли. — Да как вы посмели!!.. Или вы думали, будто приличная дама не способна соблюсти себя, подмешай ей хоть любовное зелье в чай в конской дозе?!. Дикарь! Бешеный дикий медведь! Чудовище сиволапое! Так вот: ваши примитивные штучки со мной не пройдут! Боги милостивые!.. Да что ж это творится!..

— Вообще-то у панго-коваи вовсе не такой грубый эффект, — хихикнула Анна-Ка, тоже отойдя на безопасное расстояние от госпожи Ризе. — Мы с Анри их пробовали. Если переводить на наш, то воздействие скорее такое: «дови не захочет — дэвр не вскочит». Я хочу сказать, что панго-коваи не возбуждают желание к первому встречному… Лишь усиливают уже имеющееся.

Мелли этого, конечно, не слышала, а бросилась на Вангапу, свирепо размахивая створкой моллюска. Ярый довольно сверкал глазами, но не предпринимал никаких действий и даже не пытался оправдаться, чем вызвал новый взрыв негодования у Имельды.

— Нет, он ещё и скалится!!.. — вопила Мелли и неосторожно полоснула створкой по груди дэвра. Края у этих раковин были острые, я их трогала. — Да где ж это видано!.. Даму! Вот так!..

Ярый не шевельнулся, только всё сверкал глазами и сжимал кулаки, зато на груди его расплылась кровавая полоса, и это наконец отрезвило Мелли.

— О… О, боги милостивые… — застыла она. — Простите… Я… Я не хотела… Господин медведь… В смысле, господин Ярый… Боги, что делать то…

Вангапу глухо заурчал, явно сдерживая себя из последних сил. Учитывая, сколько страшных шрамов на нём было, думаю, он эту царапину даже не заметил, а смотрел только на Мелли.

— Боги… Ари… — моментально растерялась Имельда. Но на меня даже не обернулась, заворожённая истерзанной грудью дэвра. И, да, вилось там седыми колечками, теперь и я против воли это рассмотрела. — Ари, тебе там Дубина травку какую-то заживляющую прописал… А ты, медведь… господин Ярый… Я… я сейчас… промою… вытру… Больно?

— Хауо́ра. Травка, — пробасил Вангапу. — Вот в тех кустах растёт. Кровь останавливает.

— А… да… да! Сейчас!.. Боги, я даже не знаю, как она выглядит!.. Вы… А вы…

— Я покажу, — тихо прорычал дэвр. — Вон туда, а потом направо, агась…

Мелли тем вечером не вернулась. Встав рано утром, когда весь па ещё спал, я решила встретить рассвет на берегу океана. И, проходя по второму спиральному витку, вдруг увидела госпожу Ризе. Растрёпанная, обёрнутая в какую-то мохнатую шкуру, она бесшумно выскользнула из чужого фаре и вдруг напоролась на мой взгляд.

— Госпожа Минци, это не то, что вы подумали! — багровея, взвизгнула она.

Я и подумать-то ничего не успела, как широкие пальмовые листья, закрывавшие вход в фаре, раздвинулись, а оттуда высунулась поросшая седым волосом лапища и сгребла Мелли обратно.

— Мелли, — донёсся до меня ласковый рокот. — Медовая моя…

— Да что ж ты за медведь такой ненасытный… — пробурчала госпожа Ризе, вот только недовольство в ее голосе перемежалось с совершенно безудержным счастьем, которое никакое ворчание скрыть не могло.

К Имельде, как водится, мы с прочими дови пришли через три дня. С подарками.