Суровому полицмейстеру я тогда сбивчиво выдала наспех придуманную историю: что человек я в городе новый, а на гостиницу денег нет, вот и ночую где ни попадя, пока работу не найду…

— Мда, — закатил глаза человек с пронзительным взглядом. — Ну вот кто так врёт, мейсе, ей-богу? Никакой фантазии… Не умеешь — не берись. Ладно, говори правду. К любовнику от родителей сбежала? Вывозили они тебя летом на побережье, там на курорте и познакомилась с каким-нибудь горячим ловеласом. Южане — они такие… Сердечко твоё по возвращении не выдержало разлуки, вот и сбежала к нему, но до Бреоля не доехала — денежки на полпути закончились…

— Всё так, — пискнула я.

— О, или, наоборот, от любовника? Соблазнил какой-нибудь страстный офицер в вашем пограничном городке — у них это на спор запросто, а жениться отказывается. Или родители против, потому что никакой он не офицер оказался, а так, денщик. А ты, значит, и сбежала под покровом ночи, куда глаза глядят, когда поняла, что грех уже не скрыть… Какой уже месяц носишь — третий, четвёртый?

— Третий, — почти натурально всхлипнула я, думая, как сбежать от страшного человека.

— Во! — важно поднял полицмейстер указательный палец перед собой. — Поняли, мейсе? Дайте собеседнику самому всё додумать, а потом только поддакивайте — вот тогда самая убедительная ложь и выходит. А сами лгать не беритесь, коли не горазды…

Я только удивлённо подняла на него перепуганные глаза.

— Значит, так, — продолжил он уже строгим тоном, прожигая меня взглядом. — Пытать, кто такая, не буду; вижу, что и так худо. По первости тут живи, всё равно хозяев ещё долго не будет, хоть и погасили они долги за землю. Но не борзей. Мне тут в Альмате дармоеды не нужны. Работу найди. Подзаработаешь — с жильём подсоблю. Ко мне в участок заходить будешь каждую неделю, отчитываться. Двадцать шесть-то есть?

— Нет, — прошептала я, наконец, правду. — И я отцу наврала, что у меня тут дядька живёт. Они с маменькой в разводе, вот он и не стал уточнять у неё, есть ли действительно такой.

— Во как, — почесал бритый затылок полицмейстер. — Что, совсем житьё у отца припекло?

— Совсем, — выдавила я, а на глаза навернулись настоящие слёзы.

— Эх, ещё и рыжая… — покачал он головой. — А вашей породе, как известно, и так счастья не видать. Ладно… Будет тебе дядька. Только и ты уж, «племяшка», смотри у меня — не подведи.

В старом особняке, из которого всё более-менее ценное отец давно вывез, мне и самой жить не хотелось. Будто я до сих пор была связана посредством него с семьёй, родной мне по крови, но чужой по духу. Так что я поначалу устроилась в городской архив, совмещённый с библиотекой, и там же мне выделили каморку. Там было тихо и пусто, а книги с детства были моими лучшими приятелями. Иногда архивариус подкидывал подработку, и тогда я систематизировала завалы и составляла каталоги в частных библиотеках местных жителей. Даже в кабинете Скоропута Райкконена, превращённом в архив давних дел, я знала каждую папку — самолично там наводила порядок.

С появлением в Альмате растунций хорошие деньги стали приносить эрба-кристаллы. Меня к ним саму тянуло. Со временем на моём счету в местном банке образовалась приятная сумма, так что Уна Райкконен смогла себе позволить съёмную квартиру. Первую я снимала в доме, где жил Натан, тогда мы и подружились.

Полицмейстера Скоропута Райкконена тут, может, и не водилось до моей придумки, но этого уже было не узнать. По словам местных, он тут всегда был, а в полиции служил с самых юношеских лет. А что имя такое странное — так это вы, мейсе, других местных имён не слыхали!

И всё шло складно. Скоропут Райкконен оказался человеком тяжёлым и порой жёстким, но добрым и сочувствующим в глубине души. Он честно строчил письма моему отцу раз в полгода. Тот даже несколько раз высылал денег на моё содержание. Тогда я вела весь участок в лучший ресторан города и велела замотанным сотрудникам пить, есть и гулять от всей души за мой счёт. Не деньги мне от семьи нужны были. Ох, не деньги… И не сейчас, а раньше, когда я отчаянно нуждалась в другом.

Но моё пребывание в Альмате подходило к концу — завтра мне исполнится двадцать шесть, и я полностью выйду из-под опеки. Я рассчитывала продать особняк и переехать в Бреоль, но вдруг всё пошло кувырком…

Ехать в столицу мне никак было нельзя. Вряд ли маменька смирится с утратой статуса придворной дамы, а потому я внезапно стану её любимой доченькой. А это ещё страшнее, чем быть нелюбимым первенцем. И свои дальнейшие планы она, конечно же, пожелает воплощать уже моими руками. А, насколько мне было известно, маменька активно участвовала в подковёрной дворцовой жизни. Быть втянутой в эти интриги — что может быть хуже?..

Нет, нет и нет.

— Теперь я тебя понимаю, — кивнула Агата. — Бежать из семьи, чтобы снова увязнуть в этом болоте…

Всё это я рассказала подруге, опустив два момента: что дядьку Скоропута я придумала, и о том, что в Брадстанне у меня называли «предмагией», а в Деннети (и порой в Альмате) ведьмовством.

— И ещё кое-что, — задумалась я. — Это всего лишь домыслы… Я понимаю, что местная знать сейчас зубами будет выгрызать это назначение для своих дочерей. Но у меня странное ощущение, что не только они попытаются вмешаться. Причём не устранить неугодных девиц, а, наоборот, привлечь на свою сторону наиболее перспективных… Вот только что это за сторона и что это за люди — я пока понять не могу. Считай, предчувствие. Просто хочу предупредить.

— Хм… — задумалась Агата. — Знаешь, а в твоих словах есть смысл. Предложение об оранжереях в Этернаполисе я ведь получила буквально этим утром. Я ещё подумала: зачем бы моему покупателю в столице самому ехать ко мне и обещать эксклюзивный договор…

— В обмен на что? — насторожилась я.

— Да вот это-то самое странное… Такое щедрое предложение и практически даром. В случае, если я всё же поеду в столицу придворной дамой, то кто-то из парламентских шишек, чуть ли не из первых советников, готов сдавать мне прекрасные помещения под оранжереи всего за один сторин в месяц. Вроде как он сам заядлый ботаник, потому готов предоставить такую возможность благородной мейсе из Альматы. Ну, видимо, в обмен на лояльность к этому самому советнику. Я вот пока понять не могу — постель тут имеется в виду или что другое. А, на месте разберёмся! А я такой шанс упускать не стану.

— Просто будь осторожна, — посоветовала я, испытывая лёгкое беспокойство.

— О, в этом не сомневайся, — подмигнула Агата.

Немного прибитая собственными откровениями, я вернулась домой. С одной стороны, стало легче, что выговорилась; с другой — вновь печалили почти забытые воспоминания.

— Уна, моя несчастная и прекрасная Уна, — влился сочувственный шёпот мне в ухо.

Поганец нагнал меня у ворот особняка. Я о нём и забыла. Вот бы его прямо от бокала с вином в баронском саду оттащило. Но нет, вином от него не пахло. Эрик обнял меня сзади и сильно сжал в объятиях.

— Недолюбленная, всюду чужая, — тихо продолжил он. — Так вот что с тобой не так.

Я замерла. И напряжённо спросила:

— Ты что, гад, под окном подслушивал?

— Дорогая, какого ты обо мне мнения! — возмутился поганец и поцеловал в макушку. — Конечно же, да.

— Прокляну, Эричек.

— Согласен. Но давай завтра. Даже послезавтра. Кажется, я понял, что тебе нужно. И как спасти от тебя весь мир, чудовище моё.

— Да с чего я чудовище-то? — вскипела я. — Не в первый раз так называешь! И ничего я не ведьма… Не чудовище! В смысле, это не я, чего бы там ни говорили!

— Хорошо, — оборвал меня Эрик. — Не чудовище и не ведьма. Сердце моё. Так лучше?

И я вдруг не нашлась, что ответить. Никто не называл меня «своим сердцем» даже в шутку. Никто не целовал меня в макушку и не обнимал до этого так ласково. И я не знала, просто не знала, как на это реагировать!.. Кроме как привычной грубостью.

— Клешни свои убрал, сердцеед корыстный, — сказала я. Только вышло не сурово, а как-то жалобно. — Брать с меня нечего, сразу говорю. Вряд ли моя маменька обо мне в завещании вспомнит, так что зря стараешься.

— Дай мне два дня, — Эрик только обнял ещё сильнее и пристроил подбородок на моей голове. — И я тебе покажу, каково это: быть любимой не за что-то, а просто так. Хотя в твоём случае и вовсе вопреки.

— Трепло столичное, — буркнула я.

— Хамка степная, — не остался в долгу поганец. — Пойдём спать уже.

На втором этаже Эрик галантно открыл дверь моей спальни, пропуская внутрь, и проследовал за мной сам. Я вопросительно обернулась.

— Комнатой не ошибся? В последний раз объясняю: это моя спальня. А твоя — напротив.

— Мне больше нравится там, где ты, — нахально заявил Эрик. — Детка, мы ведь уже трижды ночевали в одной постели, могла бы и привыкнуть. Да и я почти привык, что ты лягаешься по ночам, но надо закрепить… И вообще, в первый раз ты сама ко мне пришла!

— Да тебя кошмары тогда мучили! — возмутилась я.

— А тебя потом мучило одиночество, — поиграл бровью поганец. — Детка, просто не спорь.

— Слушай, а ты чего так нагло себя ведёшь? Не знаю, что за нравы там у вас в столице, а я с первым встречным спать не собираюсь… Да блин! Проехали… Я не в этом смысле. И вообще, я… у меня, может, парень есть! Да, точно! Очень большой и грозный! Он просто очень занят сейчас!

— Натанис Брант, что ли? — заржал Эрик. — А Хильда, которой он сейчас так занят, и сам Натанис в курсе, что ты его девушка?

— Ты… — оторопела я. — Ты про Натана откуда знаешь-то?..

— Так он у Скоропута на довольствии состоит. Знаешь, сколько сплетен через его парикмахерскую проходит? Он же половину города стрижёт. Дядька твой мастак, конечно, информацию собирать — не поспоришь… Думаешь, он просто так к твоему Натану каждые три дня усы ровнять ходит?

Я только глазами захлопала. Даже в голову не приходило. Над любовью Скоропута к его роскошным усам потешались многие.

— И ещё кое-что. Заметь: делюсь информацией бескорыстно — просто чтобы знала, что можешь мне доверять. Отдельно — уже из собственного кармана — Скоропут твоему дружку доплачивает, чтобы за тобой присматривал. А то, говорят, в Альмате в последние три месяца чертовщина творится хлеще обычного… Дорогая, это у тебя по весне такое обострение было, да? Ну, нельзя же так нервничать, надо себя беречь…

Чего… Чтобы присматривал? Так и Натан, получается, не просто так за мной бегал со своей внезапной «любовью»? Вообще ведь прохода не давал! Повсюду хвостиком!

— Да он… да они… — начала закипать я. — Да вот я их всех…

Договорить я не успела — поганец запечатал мой рот поцелуем. А отпустил, лишь когда я перестала трепыхаться от возмущения. Пальцы поначалу зудели, но быстро успокоились.

— Хм, работает, — довольно оскалился поганец. — Да я просто герой-спаситель. Надо будет со Скоропута прибавку вытрясти, а с Натана обед… Так что спи уже, врушка, нет у тебя никакого парня. Только я. И на такую малость, как быть просто твоим «парнем», я не согласен. Но так и быть, сегодня ещё поспим раздельно.

Я, может, уже была и не против, чтобы Эрик остался, и даже сама потянулась за продолжением поцелуя… Но он лишь ловко выпростал меня из платья, уложил, подоткнул со всех сторон одеяло и чмокнул в лобик. А после закрыл за собой дверь, подмигнув на прощание.

Вот поганец и есть.