Когда я кончил писать этот текст, то случайно забыл, а точнее, с большим опозданием вспомнил, что одна книга под таким названием – «Потусторонние встречи» – уже была написана и издана в журнальном варианте достаточно давно, в 1969 году, и написал ее известный переводчик с немецкого языка Лев Гинзбург. Посвящена она, однако, не тому и не тем, о чем и о ком думал и писал я, а совсем другим обстоятельствам. Лев Гинзбург рассказал о своих беседах с уцелевшими – не повешенными – подсудимыми Нюрнбергского процесса: Шахтом, Шпеером, Ширером – и опубликовал интервью с ними. Это, конечно, интересная тема (интересная для меня и читателей моего поколения, тех, кто хотел понять, что такое главари Третьего рейха, не по карикатурам Бориса Ефимова или Кукрыниксов и не по фильмам военных и послевоенных лет). Но по-настоящему меня волновало и волнует другое: исчезновение людей из памяти, из истории, из жизни. Все люди уходят, таково изначальное условие человеческого существования, которое трудно принять, с которым невозможно примириться. И сколько великих стихов было написано, и какая великая музыка родилась из этого несмирения, из этой невозможности принять очевидное, неизбежное, неминуемое. Но в наше время, в XX веке, эта безысходная ситуация приобрела еще более горький вид, усилила свою и без того предельную безысходность. То был не только уход какого-то близкого человека или какого-то почитаемого всеми властителя дум, то было массовое исчезновение людей, превратившихся в пепел – в освенцимских печах, в лагерную пыль – в ГУЛАГе. Но мало того, целенаправленно уничтожалась и память о них – в архивах, в книгах, в библиотеках, в музеях. Запрет на память – негласный и, может быть, самый бесчеловечный запрет тоталитарной эпохи. А подлинно человеческое искусство существовало вопреки всему – и не в последнюю очередь потому, что умело противостоять и естественному, и противоестественному, принудительному забвению, – вот что я имел в виду, назвав свою книгу «Потусторонние встречи».

И тут, конечно, мне следовало хотя бы немного написать об Анне Ахматовой, которую – особенно в зрелые годы – бесконечно волновала именно тема забвения, естественного, принудительного, но и добровольного тоже. «Тень» – персонаж ее лирики, бал теней – сцена в нереализованном либретто. Либретто балета написано Ахматовой как дополнение к «Поэме без героя», как некая попытка ее договорить и с ней договориться. И выполнить долг памяти, давней, неотвязной. Почти анонимный герой поэмы – «драгунский Пьеро» унтер-офицер Всеволод Князев, покончивший с жизнью в 1913 году из-за неразделенной любви, в либретто становится, по существу, главным героем – «Драгуном». Это, повторяю, дань памяти молодому человеку, начинающему поэту, исчезнувшему навсегда, оставшемуся неизвестным. Вокруг него – всё легендарные известности, и Блок, и Есенин, и Маяковский, и Анна Павлова, и Тамара Карсавина, и доктор Дапертутто-Мейерхольд, и Стравинский; вокруг люди, осененные неумирающей славой. Они творили искусство, он же умел любить проще, но и сильнее, чем многие знаменитые любовники Серебряного века. И память о нем будет сохранена – более коротко в бессмертных строках поэмы, более подробно в либретто (которое, надо признать, легче прочитать, чем поставить на сцене).

В последний предвоенный год, в августе 1940 года, Ахматова вспомнила другой предвоенный год и написала поистине гениальное стихотворение «Тень», посвященное Саломее Андрониковой, эмигрировавшей в Англию, в 1913 году двадцатипятилетней ахматовской близкой знакомой:

Прозрачнейшие стихи, прозрачнейший портрет, но и нестерпимо яркий. Нет никаких тропов, никаких метафор, но само стихотворение – развернутая метафора «памяти хищной», неослабевающей, неотступной. В августе Ахматова начинает писать «Поэму без героя», полную «воспоминаний» «такого рода».