Двадцать лет назад в один старый никологорский дом заселился новый подарок – лоскутное одеяло. Оно оказалось коротким для покрывала в спальне, поэтому хозяйка одеяла Катя Лебеденко решила его надставить. В ход пошли старые лоскутки, которые казались мне вначале не очень подходящими.

«Не впишутся», – уверенно подумала я, разглядывая разномастные куски старых тканей. И жутко удивилась через два дня, когда готовое одеяло с новыми, легко вписавшимися лоскутками свободно накрыло кровать хозяйской спальни.

Двадцать лет ушло на то, чтобы понять, что в жизни нет ничего правильнее такого одеяла. Потому что только сейчас пришло понимание главного: неидеальные, мы однажды все-таки вписываемся в неидеальную реальность.

Потому что хотим счастливо жить дальше. И успеваем проскочить в закрывающуюся дверь.

Темным утром во вторник мы с Андрюшей возвращались из пригорода в квартиру и прокрались мимо каморки консьержки, откуда раздавался богатырский храп. В квартире наверху нас ждали кофе, баранки и недоученные слова по теме «Family».

В открывшуюся дверь квартиры легко вывалился предательский запах кальяна. Слепая фоксиха лениво встала, сладко потянулась и неспешно двинулась нам навстречу, виляя хвостом.

– Мама дорогая, – тихонько сказала я, переступая через груду гостевых ботинок.

– Он спит в моей кровати! – застонал из своей комнаты убежавший вперед Андрюшка.

На всех спальных местах сопели, храпели и поскуливали не совсем взрослые, но очень крупные участники студенческого мальчишника, выдыхая пары вчерашнего.

– Он спит на моем одеяле! Но это же моя кровать! И если уж лег, забрался бы внутрь!

– Нам надо купить тебе новое покрывало. Лоскутное…

– Зачем?

– Очень нужная и полезная в жизни вещь, поверь!

Да, семейные истории повторяются! Почти так же через много лет я поняла, что старики и дети видят по-разному одно и то же.

Однажды на новоселье в квартиру на улице Рылеева, которая сейчас снова зовется Гагаринским переулком, в ту самую квартиру, где мы часто переступаем через цветные кроссовки всех видов и мастей, Бабуля с Дедом с получили от его начальника подарок – картину. Натюрморт поместили над буфетом, задумчиво обсуждая манеру и яркость привозных красок.

Та зима была жутко холодной, и Дед с Бабулей купили электрический камин. По вечерам перед сном в гостиной мне полагалось мороженое, а Деду – газета «Вечерняя Москва». Камин, вставший ровно в нужный угол, легко рассаживал всех вокруг. Я сразу же отвоевала себе место в кресле-качалке, поедая свои полпачки пломбира перед ненастоящим огнем.

Мороженое, как всегда, быстро закончилось, и Бабуля снова заплела мне косу на ночь. Коса никак не заканчивалась, но наконец на ночную рубашку через плечо упал новый пышный шелковый бант:

– Бабуля, какой он красивый! Какой розовый! Спасибо!

– Кто?

– Бант. И лента! Они розовые!

– Анюточка, лента оранжевая.

– Нет, ну ты что! Они же розовые. Разве ты не видишь?!

Мы неожиданно быстро поссорились. В разгар спора Дед аккуратно эвакуировался в кухню с «Вечеркой» в руках. Я, как Злобный Гном Без Колпака, двинулась следом за ним:

– Дед, ты тоже думаешь, что она оранжевая? – всхлипывала я.

Дед покачал головой, засмеялся и замялся:

– Ну… понимаешь, Кроха, люди иногда видят одно и то же совсем по-разному. Как вы с Бабулей…

– И как мы с Щепетильниковым?

Следом за мной в кухню тихо вошла Бабуля, прислушиваясь к разговору. Он удивленно застыл, помолчал и спросил:

– Ты что имеешь в виду?

– Ту картину над буфетом. Там же не бутылки, Дедуля! Разве ты сам не видишь?!

– А что же там?

– Там стол. И яблоки. И голуби. Наверное, они хотят склевать эти яблоки!

Я почти не помню, чтобы они так дружно смеялись. Искренне и как-то по-детски, всплескивая руками и отмахиваясь от меня.

Через несколько лет после смерти Бабули я узнаю из курса глазных болезней, что старики и дети видят некоторые оттенки цветов неодинаково и именно так, как видели мы с ней: оранжевым и розовым.

А потом, через много лет после этого, перевозя Деда на другую квартиру, я отдам камин, бюст Вольтера и натюрморт сиделке Любке. Она с удовольствием заберет пыльный камин, назовет Вольтера Мольером и ответит на мой вопрос про натюрморт:

– Вроде голуби на столе, нет?

И только сегодня, вспоминая бутылки-голубей того натюрморта, я нашла одну из картин Николая Михайловича Щепетильникова на сайте выставок Союза архитекторов. Знакомые с детства краски и манера рисунка легко выпихнули из памяти буфет и кресло-качалку. «Завтрак гурмана. Гротеск. 1970 год».

За улыбку рыбы справа я почти ручаюсь.

Все остальное, сидя перед настоящим огнем настоящего камина, я готова обсудить с любым ребенком и любым взрослым.