Они пока идут по ковылю

в кузнечика отравленное пузо

косматый бог овса качает грузило

хранит в руке растенья окорок

ах какой чудесный окорок

нам теперь покажет кузов

рак его как будто обморок

в темных зарослях арбуза

тополь юноши бастилия

в ее коре образовалась трещина

печальный звук застыл в подсвечнике

через год он будет лучником

в темноте скакать опричником

окон траурных наличником

локон пусть играет лучиком

в небе рыжем таракана

влага знает дно стакана

вулкана аиста поток

гриба взъерошенного тоненький пустяк

он говорит подруге так

ты белая моя акация

твоих достоинств перегруженная рация

напоминает мне солдатский палец

когда он в темноте окопа чешет пятку

перед боем чудный танец

пуль играет повторенье

котелка походный глянец

знает наше нетерпенье

дальше виден стебель длинный

какой шалун его занес

на этот холм старинный

итак совсем не мудрено

что разгорелося оно

запас провизии и топливо

липнет к прутьям плоть его

и виден на дороге след

в густой пыли копыт и ног

он хочет выйти за порог

приласкаться к носорогу

войти в его берлогу

но где-то там повисла медь

в дупле пчелы невидимый полет

плывет медведя самолет

над бывшим руслом

его русалка знает путь

куда идти путем пустым

кому идти путем забытым

муравей проложит нить

странник видит эту клеть

и снимая с трупа китель

продолжает громко петь

Возник из темноты продольной

Какой-то контур поперечный

Извлек из пустоты проточной

Образчик почвы музыкальной.

И вдруг рассыпался, буквально,

По всей окрестности стремительной,

Как под стеклом увеличительным

Заполнив клетку перехода. —

Нам показался он сомнительным,

Ну, – чем-то вроде бутерброда.

Всё в темноте столичной крошится,

Как кубики летают пташечки,

Порхают в воздухе бумажечки,

Без фонарей плащи клеенчатые.

Ах как бы с ними нам управиться,

Ах как бы струны трогать правильно!

Спешит калека на окраину,

Его кораблик врос в околицу,

Его ключи ломают скважину. —

Как наша жизнь не налажена!

Бежит ползет, влетает в форточку

Шум не отмеченный старанием,

День изувеченный незнанием,

Свет исказивший фотокарточку,

Запечатлевший власть над маршами,

Пролетами, дверьми, ступеньками,

Истертый многими талантами,

Намазанный, загаженный студентами,

Ухоженный в витринах консультации,

Как стертая в ладонях ассигнация.

Нет, не касательной, не линии обрубок,

Плывет в ночи мой палец указательный,

Мне не хватает мыслей, словно трубок,

Чтобы создать предмет законченный,

Извлечь его скелет измученный,

Как гвоздь из досок вынимает плотник.

Пусть нам послужит подлокотник,

Как некогда служил поклонник,

А запах, стоящий полтинник,

Оставим завтра в подворотне.

Нет, нет, иди теперь обратно,

Нет, не задумывайся, знаешь – неуместно

Тут останавливаться. Здесь нам только тесно,

Здесь нам обидно, не хватает воздуха,

К витрине нет свободы доступа.

Ну, спрячь дыхание за пазуху,

Дыши поглубже. Если дело слажено,

Давление в крови понижено,

Тогда, в двери нащупав скважину,

Войдем мы в дом свой как положено.

неразделенный разомкнут

в своей привязанности к телу,

возьми пастуший прут и кнут,

ступай к отцовскому наделу.

смотри – как муха, оседлав

круп непокорной кобылицы,

прочтет все сорок с лишним глав,

и съест последнюю страницу.

какой сегодня день

который год

я ничего уже не помню

не запоминаю

я не знаю своих мыслей своих желаний

сижу на диване на пеньке на полу

вот уже которую минуту ничего не происходит

не проистекает

          мало мало быть больным

          слыть больным

          и есть кому

          мало мало быть усталым

          слыть усталым

          никуда

          мало мало быть забытым

          слыть забытым

          низачем

теперь это уже все не важно

теперь важно не это

теперь уже ничего не важно

о самом важном мы уже рассказали

КОГДА

мы не помним о чем было рассказано

что было забыто

пропущено

          мало мало быть тараканом

          слыть тараканом

          позади

          мало мало быть великаном

          слыть великаном

          иже мало мало быть пеликаном

          слыть пеликаном

          где

но и про нас сказано недостаточно

может быть после ночи святочной

мы увидим день у булочной

поспешим к нему на помощь

это нам необходимо

проникнуть в дерево купечества

на пороге младенчества

но это так уходит

так откровенно убегает

но его не надо брать

он милый и красивый брат

он собственно ужасный брат

гадкий и отвратительный брат

он брат

          мало мало быть любимым

          слыть любимым

          перестать

          мало мало быть…

          слыть

          убывать

псевдо всех бы

эх бы

д ну

идет ко дну

решений штопка волосатая

мерещится кошмарная коза

бызы бызы

          быкастая корова

          бежит кудлатая корова

          и между влажными штанами

          кого да мокрые упал

             а на нее

          ползет ее

ее ее съедает

ее не жалуется

вам

её еёт

но ает

как будто этим самым вот

куда ееешь ея

но вдруг

оно опять уёт

зачем ему тоска снедает

и незаметно улетает

её топорщится уже

и этим ижет

смотри пониже

КОНЕЦ221

если жизнь тебя обманет,

не печалься, не сердись!

в день уныния смирись:

день веселья, верь, настанет.

сердце в будущем живет;

настоящее уныло:

все мгновенно, все пройдет;

что пройдет, то будет мило.

чёрт бы взял воспоминанья!

чёрт побрал бы вас всех, баб…

кроме лишь одной-единой…

постой-ка! из тебя повыбьют пыль,

своротят скулы, фонарей наставят.

царь с царицею простился

в путь-дорогу снарядился222.

жуки ползут на тонких лапках

ведьмы трогают цветы,

и вселенной дикий запах

превозносит имя-ты.

кречет ищет место вроде

хоровода с преступленьем

церемоний с наказаньем,

хорь его послушный воле,

ходит по полю в камзоле,

собирая показанья223.

судьбу жука, ушедшего в карман

и флейту лона, что пропела басом.

куда пропал твой голубой дискант,

о, черви. вами, вами съеден кант

о черти звучные вместительного лона

гудящего подобия бидона,

губящее все, что попало к вам.

лягушек квак из пищевода выпи,

куда бежать от вашего кивка —

за пивом, или, чтобы квасу выпить

микробы тоже гибнут внутри вас.

смертелен жизни чрева контрабас

и мозга полужидкий этот бубен

висит над лесом гибелен и трубен224

добыча дамы на прогулке или в музее,

но ни в коем случае не в ресторане,

равно как и не в общественном туалете

падение разнообразных предметов в непосредственной

близости от прекрасной дамы. попадание коих в оную

могло бы стать серьезной причиной для повреждения

ее красоты. таковыми предметами могут являться:

а) картины выпадающие из рам.

б) метеориты.

в) булыжники,

г) жёлуди.

д) трамваи.

е) пилястры, люстры и т. д.

дуська вымети куда-нибудь эти листья

а то я за себя не отвечаю225.

иванушка, зачем забыли вы

с агашкой навещать хвостов москвы.

ведь в питере не выпадет тебе

съесть пудинг, приготовленный в москве.

поверь дружок, что жив приятель твой

не откажись поужинать москвой.

хотя б на завтрак загляни в москву,

я жив еще, хоть ем одну траву.

а ты, агашка, кто тебе внушил,

что здесь тобой никто не дорожил.

зачем, скажи мне, я рыдал весь день,

сквозь сон увидев дорогую тень,

мелькнувшую, когда? в моем дому?

чем досадил я взору твоему,

что этот твой единственный визит

и до сих пор хвостами не забыт.

за целой чередой других явлений друга?

или отныне нам ты не подруга?226

Теперь и мне настало время славить

Тот светлый мир, который не исправить

Ему пенял я – он мне тем же мстил

Он мне простит, как я ему простил

Простил траву, – в ней множество наитий,

Примет любви, невиннейших соитий

Как будто град ночной от гаснущих светил

Лаская воздух, землю посетил

И нет его. Казалось бы ошибка —

Нет ничего, но сладостна улыбка

Цветов небесных – первенцев полей

Их золото еще себя не знает

Но свет его душе напоминает —

«Люби его, люби его полней!»

Тот светлый мир, который не исправить,

Достоин быть собранием огней

Чем ярче тьма – тем свет его сильней

И тем трудней навек его оставить

О ослепительность полуденных властей,

Уйми свой блеск, пусть сумеркам приснится

Тобой подаренная белая страница,

Очищенная пламенем страстей

Прости порыв, обитель пустоты

Недолго этот лист тебя хранит

И наслаждается безветрием стопы

За звуком звук пером моих харит

Он пробуждается в пылающий гранит

И ветром праха ищет чистоты

Ему пенял я, он мне тем же мстил

Казалось, клеть для зеркала готова

Извне тюрьмы я по тюрьме грустил

В ней будущего строилась основа

Но замер крик на середине слова

И вот я снова в девственную глушь

Свой путь направил. Вереска густого

Мне хвойным запахом пролилась в сердце тушь

И как рисунок каменный иного

Китайского резца оповестил

Мне лес любовь мою и страсть мою. Былого

Движения я в нем не находил

И не искал, но он мне сам открыл

Чудесный образ трепета живого.

как просто сказать: я умер.

как просто сказать: я жив.

но не там, где я страдал.

там я еще не был.

Зачем я здесь? Далекий путь

Лежал передо мной

В стволе стекла пылала ртуть

Хрустальною зимой

Сверкал огонь, звенел мороз

И пели небеса

Лились потоки чистых слез

На белые леса

Зачем я здесь? Далекий свет

Играл в кристалл огня

Счастливой истины поэт

Мне указал коня

– Беги! – сказал, – свободен путь

Бежать ты волен весь!

Зачем дерзнул я повернуть

И оказаться здесь?

Зачем я оглянуться смел

На сумрак за спиной? —

Мой конь в лету окаменел

И рухнул подо мной.

Мой бедный друг, не ты скакал

А я, тобой влеком

Зачем я путь назад искал

С дорогой не знаком?

Там впереди играл огонь

И пели небеса

Текла в прозрачную ладонь

Хрустальная слеза

Зачем я здесь? Далекий глас

Моим стихам звучал

Им рифмы царственный топаз

Сверкая отвечал

Лилась вода хмельней вина

Водоворотом слов

О как звучала тишина

Во тьму колоколов

И вот я здесь. Далекий путь

Лежит передо мной

В стволе стеклянном стынет ртуть

Прозрачною зимой

Несет огонь потоки слез

На белые леса

Но не звенит в хрусталь мороз

Умолкли небеса

И вот я здесь. Еще далекий свет

Мне кажется огнем

Дороги истинный поэт

Один поёт о нем

Он так поёт! Ну что ж – беги

Свободен путь всегда

Смотри как светится реки

Застывшая вода

Кричат, послушай, петухи

За мертвою рекой

Беги, и все твои стихи

Умчатся за тобой

Ты здесь, еще далекий глас

Зовет тебя бежать

Беги – узнаешь ты экстаз

Вперед пути желать!

Но я стою бледней огня

С холодной головой

И наблюдаю труп коня

Лежащий подо мной.

Покатились, покатились…

Что за странная причуда

собираться у обрыва

бить стеклянную посуду

и разбрасывать осколки

не по доскам, а по кочкам

и размахивать платочком

перед носом пешехода…

Срубим свежую колоду

и усядемся вокруг

провести за ней досуг:

нам покажется паук

с тельцем ласковым и гибким

издавая рыльцем звук

пальцем гладит он улитку

он ласкает взглядом поршень

что качает с неба влагу

взгляд подкинут и подброшен

и в глазах горит отвага

не паук уж он, а – коршун

и не коршун, а – ракета

и края его бешмета

развеваются как снасти

он нетронутые сласти

позабросил для предмета

песен солнечного лета

вкруг букашки звонко пляшут

тянут нитки золотые

тянут бусы из картонок

тянут деток из пеленок

тянут чудные привычки

из запаса предрассудков

чтоб ромашки и тычинки

променять на незабудки

и накрашивают губки

и разглядывают будки

круглых тел осиных слитки

там болтают у калитки

облепили весь лопух

и над рытвиной улитки

раздувают лен и пух.

Нам прекрасные затеи —

лишь для снадобья затычки

для посудины наклейки

и штаны из бумазеи

нашим душам перемычки

словно сети для уклейки

как колючие заборы

для неопытного вора

для нетрезвого бродяги

все свое – кобыле впору

кладь чужая – для коняги

как засохшие коряги

посреди густого сада…

Сядем, сядем под навесом

сядем, сядем на пенек

и над вырубленным лесом

раскачаем огонек

расположим фолианты

древних списков горбыли

и потрогаем бриллианты

днесь утраченной любви231.

Они пока идут по ковылю

в кузнечика отравленное пузо

косматый бог овса качает грузило

хранит в руке растенья окорок

ах, какой чудесный отрок

он еще не знает повода

падать в заросли репейника

где хранится порох хвороста

он огня рукой сторонится

труден день ему до вечера

ночь послушная вредна

утро прячется за вереском

за событий грозных букву

головой вокруг турнепса

им скелет его не виден

корень в руки не дается

листья просятся на волю

в стих ложатся слой за слоем

и не гонятся за смыслом

что как яблоко округл

мул под ним хитер и смугл

умно гривою прядет

припадает на колени

пыль с поверхности сдувая

водоема, а с зеркальной

глади влаги только каплю

золотую снимет. (Виден

им лишь только хвост ледащий.)

От абзаца до абзаца

гонят пену пива-кваса

в бочку по морю плывущей

ветром Пушкина гонимой.

Они идут по пузо в огород

индустриальным вымыслом хранимый

и пугалом гуляющего трупа

гоняют птиц свободного полета

пенатам сада ветхою клюкою

сгоняют химию новейшего рецепта

………………………………………………

О демон иволги, возьми мой ум на счастье

открой в нем дверку пению крылатому

открой окно в осину уходящее

в осоку озера высокого, в овраг

в тумане вырытый скольжением крыла

труда не знавшего искать заботы

на вспаханном позорище руды.

О волка бес, когда бы ведал ты

оскал моей любви ночному гостю

………………………………………232

В трубе застряло облако. Топор

забыв свой давний спор с инаковерцем,

скрипел по каменному дну землепроходца,

как тот комар, что с незапамятных времен

свалился с берега на тощий ил болот

и там искал свой молот.

          Нам был виден

и край растенья, стиснутого морем

со всех сторон, и оборот коня,

влекомого охотником в сугроб,

затем охотник с головой коня,

(он рыщет по лесу с огнем в руке и дудкой).

Свистело небо в дырки барсуков,

катился шар жука по наковальне…

И мы нашли ее. Она со всех сторон

была занятнее и веселей, чем глобус.

Любовь светилась, точно кактус,

когда в нем ищут блох индейцы,

она нам предлагала экскурс

по отпечаткам своих пальцев.

Любовь висела на пружинах

кустов и медленной поляны,

текла в ручьях, скользила под обрыв,

и там, замешкавшись, стонала

под тяжестью паров весенних и ночных.

Любовь происходила, как нарыв.

И этот воздуха порыв

с ней заодно кипел и удалялся,

и где-то в чаще повторялся

в сплетении корней.

Пеньков замшелых груды

валялись под деревьями

печальным памятником прежних увлечений.

Они напоминали баснописцев —

посланцев в мир глаголов и шнурков

(им не хватало башмаков,

чтоб быть изящнее и несколько повыше).

Да, их соломенные крыши

прогнили и светились,

когда в них, пробужденные, смотрелись

лягушки, бабочки, козявки, мотыльки

и пехотинца гвозди, вбитые в сапог…

Любовь происходила, как поток.

И мы неслись на щепке без подков,

без всех узлов и медных побрякушек,

без фитилей, нарядов и подушек

под душным сводом лопухов.

И мир куском ольхи повис над горизонтом,

когда все стихло.

          Облако вспорхнуло

на край трубы и там повисло бантом

в пазах кирпичной кладки домны,

и только в раме бронзовой качался франтом

повязанный шарфом Евгений томный.

Из внутреннего хода трубки,

отверстия, исполненного важности,

открытого со стороны скворешника,

был виден лес, сквозь облака процеженный.

В нем создавались пропуски и палки,

среди которых размещались галки.

Тут птицы старшая сестра

сидит на острие ножа,

ее заплаты с помощью отвертки

прикручены к изнанке мухомора;

кусты, поляны и пригорки

их созерцают с помощью ножа.

Их возникает правильность опоры

с находкой рыбьего скелета,

и птицы выбирают клети

себе под оперенье впору.

Червяк ползет под небольшую гору,

скрипя протискивает тело под орех,

не замечая в скорлупе прорех.

Пусть сердцевина сморщена, из трех

ее ростков один несет подсолнух,

чтоб положить его на обух,

другой, вспорхнув, разглядывает ельник,

а третий выбирает обувь

в жилище бабочки. Невольно

становится досадно мельнику,

когда его привешивают к дубу,

составив этим неплохую службу

его хозяйству. Лось меняет шубу

и на рогах несет поклажу вереска,

и по одной из неизбежных тропок,

прислушиваясь к шуму,

несет значительность его походки

одетый в бронзу дровосек.

Гусак летит себе, как в лодке,

приплюснутый к ее шершавой кладке,

и машет крыльями своей подруге – бочке.

Затем, исполнив обходимый клич,

несет писцу амбарный ключ,

где сохраняют сбрую кляч.

И вот поэт на тощей кляче,

ближайшие объехав поселения,

несет свои творенья населению234.

О чем пою,

когда коснется слуха

весна —

беззубая старуха?

На тонкое растенье

смотрю-смотрю,

не в силах скрыть недоуменье

и изумленье.

Столь призрачное тленье, —

я говорю, —

волнует ум

не больше чем паренье

какой-нибудь неопытной пичуги

над зданием гнезда.

О сколько суеты в такой лачуге —

тревога вечная не уронить яйца,

не остудить его

и хоронить в испуге

головку под крыло

лишь капля упадет дождя

из бледной тучи.

Нет, нет —

весна не лучший случай

вводить в природу тонкое сверло

ума.

(Ну что за доблесть!) —

в глиняную воду

проникнуть пальцем

проще чем ланцетом

хирурга, —

она сама

вольется прошлогодним трупом пенья

в любой сосуд.

Не стоит наблюденья

подобная игра —

в ней нет движенья

рассудка,

легкий плуг —

ее судья,

иль ветреная шутка.

Комедиограф лучший ей наставник,

исправник участковый – друг,

поэт – певец затеи тривиальной,

актер

влекомый трактором кулис

в некрополь театральный,

тапер,

суфлер, забывший реплику подать

послушнице подвальной.

Кто пьет кумыс

издохшей кобылицы?

Мысль дикая, не правда ли?

Частицы

достаточно соображенья,

чтоб понять

всю тщетность льющегося втуне

пота

пахаря,

привыкшего пахать

на каменной гряде.

Где, —

спрашиваю я, – сравненья

вы будете искать

нелепице подобной?

В среде мичуринцев?

Бербанка воскрешать

в плодах погибших, не достигнув зрелости?

Уж лучше прозябать

в тайге

у комаров —

пусть кровь сосут!

Где жертвы дух и смелости?

Где флагелланства подвиг?

Кандалов

Где сладостная музыка?

Пасут

аскеты нынче пчел в теплице трупа!

Я повторяю:

пенья труп в теплицу трупа

несут!

О бедная халупа

мужества!

Супружества цветеньем бледным

украшены твои гнилые доски.

На суд

вертепа рыночного действа

несут растенья маски.

Женоподобное семейство

ландышей

на праздник латышей

через костер влечется боязливо.

А будущая слива? —

Ее взашей

толкает шмель из сада

на огород торговок.

Да и гуде́нь мохнатый так неловок

гудит без смысла и без лада

и тень цветка под ним, как плаха

его нарядная рубаха —

лишь видимость

обновки,

и головы папаха

от ножа садовника

торчит недалеко.

От бешеной коровы молоко

я б предложил ему!

Симфонию помойки

Он свалки дирижер

для ископаемой подруги сойки

исполнит.

Философ-полотер,

строитель муравейника,

болота небожитель,

олень копыт бегущий стука и рогов

соперника —

«Иду на вы, – сказал бы кто, —

на небеса Коперника!»

Я б пожелал тому достойнейших врагов,

оков теснейших,

пыток

на мудрости высоком колесе.

Я б сам

поднес ему напиток

смерти,

воскрешающей живот для царства умного.

Косе

я б приказал косить

траву листочков чувства нежного

над полем незабудок.

Я б потерял рассудок

от счастья грызть железо горячо

и лёд пространства,

чем петь весеннее убранство

леса.

Я видел беса

почек, распустившихся над озером.

Был жалок вид его.

Кому он пел, о ком?

Он отраженья своего

пугался в зеркале воды

и плыл, не видя ничего

в ручей

березы слёз

на лыковой посудине.

Он бороду вязал в узлы

на память о простейшем чувстве

застывшей мысли.

Кочаном капусты

казался лоб его под колчаном прически,

а щеки узкие извёстке

родные были сёстры.

Осетр

не мог бы плакать жалостней,

покинут

волной, сбежавшей с берега,

на камне.

И так он растворялся в воздухе,

пока мне

не надоело наблюдать весны картину.

О чем пою?

Не спел и половину

тех звуков суетных,

что мне весна шептала.

О старушенция,

рука моя устала

вязать из знаков мудрых

строки пустоте.

Чтоб петь тебя,

слова нужны не те235.

Вельможа ночи и рассвета

аристократ туманной грядки

необъяснимого оратор

хвоста кометы поводырь

был мною сложен и умножен

на строк количество поэмы

на О, на О из глотки ножен

на половину Ы

покинувшего Неман

мысли Я

изъят из тины вывесок времен

он глину времени лепил из зерен суток —

монументальный закуток

где между строк

и плоских шуток

мной уготованная смерть

текла к нему

поглядывая строго

на слов громоздких пепелище.

– Ну же, ну! —

Он нож схватил

из трупа слова

нож вылетел как дым из пищи.

Над веселою могилкой

птички грустные резвятся

пчелы в зорком изумленье

на венок глядят с опаской:

– Дядя, дядя!

В медный стебель

виртуознейшей гвоздики

не вольется звон подковы

позолоченной искусно!

Что ты делаешь приятель

там где место было пусто

там где червь – земли ваятель —

ел граненую капусту

неужели мед ореха

в охре глянцевой воды

не пролил вино из меха

на лицо твоей слюды?

Но голосом травы им дядя пел:

– Нет, нет, пить эту пыль

я не любил и не умел

привыкнув ртуть

держать в сосуде хрупком

остановил свой путь

я над рекой из ртути236.

Говорящие птички на голос идут знатока

Покинуты рощи, поля опустели, жилища

веселых щеглов арендуют теперь егеря

следить за порядком

Их будто бы тысяча. Тыщща!237

Чтоб смазать умственные лыжи

тропою счастья на бегу,

я вынужден спуститься ниже

……………………………………

Над говорливою рекою,

застывшей в праздной белизне,

взмахни …… рукою,

……………………………………

Послушный празднику победы,

Я сам течению пою:

«……………………………

……………………………»

«Вот, – говорю я, – был бы кокон

в болото медное одет

мы говорили бы: Он соткан

………………………………………238

Когда, дремоту одолев,

поэт охоту выбирает,

единорога праздный рев

его из чащи вызывает.

Что зверю? – царь или пиит,

певец или слона погонщик?

Он на лету и ест, и спит,

и слух его резвей и тоньше

любого вымысла певца.

Он из куплета уплывает,

и рук не жалуя ловца,

конца строфы не понимает.

Он рогом умысла порвет,

не пощадив ее размеры,

строку, и ног его полет

не знает правила и меры.

И в самом деле, как его

звучать заставить в ямба дудку,

скажи мне, Генделев? И то,

как ты его упрятал в будку

поэмы? Вот что мне скажи! —

как обуздал его привычку

парить вовне? Иль покажи

мне музы ловкую сестричку,

что помогала тебе петь.

Ах, я бы ей… О, мой Овидий!

Ты сплел, по-видимому, сеть

не зря. А я, а я ее239 увидел!

О Гробман милый, вот твой ак-

Ростих, проигранный не в «бакк-

Ару», не на пари,

Но дар мой лучше сохрани!

Жаркого моего цветок,

Аэда, сбитого в песок,

Да музы, стертой в порошок.

          Муза чудная, – вина!

          Игрой твоей сегодня на-

          Хвалиться не могу.

          Арбу иль арбалет в гробу —

          Иглу арбузного лентяя

          Лепить в обиду не вменяя —

          Урок на праздник глупый мая

          Громиле чашек и тарелок.

          Рубля не дам ему! – Он мелок! —

          Обидчик карточной колоды.

          Болеть отправиться на воды

          Могу без козыря на «бакк-

          Ару» лепить на бак,

          На ют, нам масть или в кулак.

          Улану пик – стеречь пятак!

От баснописца ожидай

Ты наихудшего. Играй,

Хитри, ложись на пятку,

Всучить ему попробуй взятку,

Оставить вовсе без нее —

Сотри червовое копье.

Тащись и тщись свое бубьё

Алеше принести в палатку.

Мускус сердца оставив, поставив на гран-

Ицу мацы и забыв все на свете,

Шествует Мише на Лю на планете,

Еву тряся из кармана в стакан.

Любо ему городить на сарай караван,

Юбку приятеля крапом с изнанки пометив,

Горстью лица по рубашке скакать и в подклете

Рысью червей на трефовый молиться Коран.

Обь потрясая обманом со дна Иордана,

Бурю затеяв в колоде пустейшей игры,

Мускулом хитрости мечет он партию Хана-

Ана на Анну мою из удмуртской травы.

Нутрией в норку он тащит меня за штаны,

Удом на пику оправив источник обмана.

Пишет Хвост или стучит

на машинке – не по чушке

голова его скучает

по Агашке и Ванюшке

бродят ноги по Европе

чем следы метет приятель?

В длинноногое кино

букой прячется писатель

по слогам читал я Да-

ни-ю умственно скитаясь

между «до» и «навсегда»

к Эльсиноре приближаясь

к ней на кране вагонетки

из соседней Хельсенборе

шведы шлют туда конфетки

чтоб не быть с ней в вечной ссоре.

Ваня, пересечь границу

птичке с финским позвоночником

проще чем умыть лицо

в греческом первоисточнике.

«Так» – сиречь спасибо лапке

что не держит письма втуне

не сдирает с марок шапки

а несет тебе в конверте

мой любовь мою привет

напиши хоть аз в ответ…

Творенье – прах и мысль – пух,

лишь угол в половину зренья

из катетов и оплеух

создаст подобие строенья.

Но есть среди трудов и снов

и даже в воле геометра

полупризнание основ

тех, что в хвосте плетутся метра.

А потому ты и Хвоста

вкуси стихов вино из «Эха»,

пусть говорят листа уста

и нимфа вторит им из меха.

Забытый кем, почем я знаю? —

Нет на вопрос ответов столько,

сестрою Волги и Дуная

роднёй Москвы и поля польки

мне был намек. И немок спицы

плели чорт знает что, покуда

из‑за полуночной столицы

вполголоса лепился Будда.

Из пены, воска и гранита,

песчаных лилий Вавилона

на берега Невы хариты

ко мне слетались для поклона.

Любимый кем? – Но это даже

и не вопрос – полупризнанье,

несостоявшаяся кража

лежит в основе мирозданья.

Покуда ели пили нежно

о несущественном, мне было

открыто то, что неизбежно,

умно, красиво и постыло.

Что тленья долгою дорожкой

продето золото в петлицу,

а лиры глиняная плошка

погасла в мира небылицах.

И лишь четыре строчки Фебом

оставлены мне, чтобы только

прославил я под грустным небом

единственного друга – Ольгу.

Кто сказал, что польский лев

под турецкую сурдинку

укатал в семейный хлев

златогривую сардинку.

Нет, друзья, глазам не верю,

а поверю лучше зверю,

что под лилией французской

и трехцветною шпалерой,

наплевав на паспорт шведский

носит гордо по-советски

свой рюкзак американский

с грузом галльского товара.

Выпьем, Лева! Винодела

поискать еще придется

тем, кто с первым пивоваром

пойла сварят нам такого,

чтобы с ног свалить. Нас пара

перепьет всех пьяниц мира

пьяных с самого рожденья.

Выпьем, Лева! С днем рожденья!

Вильяму Петровичу, господину Брую,

от Хвоста, запряженного в общую сбрую.

Пусть несет тарантас нас с тобою с откоса

в кузовке золотое насыпано просо

мы с тобой иноходцы невиданной масти

хочешь вместе бери нас иль дергай на части

только с нами, оставив серьезность и праздность,

ты увидишь в единстве искомую разность

что в пещере еда – на пиру лишь объедки

дохлой плоти восстать не помогут таблетки

мы ж враги городов, эскулапы природы

повара для пресыщенных, опиум соды

долгих после ночей мы закат навсегда

мы жажда всех жаждущих, бедных беда

мы богатых богатство, невинных невинность

всех преступников мы искупаем провинность

мы закваска и хмель, что отвратную брагу

превращают во всеми любимую влагу

соль той самой земли, что алкают все твари

мы бульон панацеи в всемирном отваре

мы черней преисподней, прозрачней эфира

там где лира не строит – гуляет секира

где латунная пеня торговцу в экстазе

нам подлунное пенье в хрустальном лабазе

только в нас соразмерность теорий и практик

от лесной ежевики до звездных галактик

в уменьшительном виде мы кванты сознанья

нашей щедростью смыслом полно мирозданье

нашей доблестью всходы дают огороды

и рыдают от счастья ремесел народы

только мы, только в нас полнота и избыток

мы слиток ума и премудрости свиток

напиток кипящий, прохладность шербета

мы вкупе являем и зиму и лето

полезно смешав Диониса и Феба

мы неба взыскуем от кваса и хлеба

мы верности ода и гимн крамоле

нам бездны открыто единое поле

ни зла, ни добра нам не свойственно чванство

мы времени дерево, тыква пространства

мы слова и звука венчаем творенье

мы радуги спектр, мы суть вдохновенья

мы, словом, все то, что возможно для мысли

и то, что вообще невозможно измыслить

начало всех таинств, конец заблуждений

пример для грядущих вотще поколений.

Вот оттого-то, душа моя, господин Бруй,

я на этом закончу и скажу себе: не балуй!

Небу приделав ноги, якорь кидай с моста

в пыль раскатай яичко:

          «Вильям Петровичу от Хвоста».

я горел огонь

дрова из печки обваливались на пол

горящие поленья просились обратно в печь

я хотел написать так:

«труп огня разлагался на глазах

горячее дыхание подымалось к потолку

к стеклянной крыше над нами»

так я писал

строка не поспевала за словом

мысли в строгом порядке путались

писал я: «горел огонь»

любезные сердцу формы огня грамма-

тическими трелями пели пиво

пили пево

осталось около

настаивать долго и бесполезно

я горел

спокойное пламя взлетало и опускалось в жаровню

светлые угли дерева

чугун и глина тепла

сто лет вперед и назад – это камень

веко оглядывалось —

я огонь

пишу «огонь»

свет тлеющих слов открывается

открыт

видимые образы исчезают один за другим

исчезают один за другим

один за другим

один за другим

один за другим247

Простой и ясный выстрел в небо

Пустырь, над ним колодец плотный воздуха

Плывет огромный дирижабль

В колосьях тронутого полиса

Мир рассыпается на части

Свирепым блеском до фундамента

И близорукий полицейский

В него гидрантом медным тянется

От слова к действию, что мыслью

Основано на башне солода

Шахтер с лопатой золотою

Спускается по руслу города

Он так внимателен и цепок

И так его рассудок пенится

Что разгулявшийся прохожий

Мораль припомнить не поленится

Ночь, горизонт встает над морем

И устремляется проливами

В свой материк, к своим потокам

Что полнятся его служивыми

А те по дюнам-великанам

Кирпич на камень, как положено

Из дома в дом бегут с тимпаном

Ручьям открыв природы госпиталь

О врач, последним доходягой

Склоняя плотное и полое

Я брошу посох свой и лягу

Под исцеляющим навечно пологом

Люблю и ненавижу. Далеко

Стоит прохлада северного лета

Проплывшей тучи выпив молоко

Я пьян судьбою первого поэта

Люблю и ненавижу. В самый раз

Остаться здесь, развеяв пыль дороги

Смотрю на небо, день уже погас

И вечер ночи удлиняет ноги

Дождусь утра. Сквозь тонкое стекло

Мерещится легко и обозримо

Летящего пространства волокно

И слышен голос будущего Рима

Люблю и ненавижу. Этот звон

Из конуры мне цербер лает хлебный

Уж тьму столетий вижу тот же сон

И пью его настой целебный

Открою дверь и жажду утолю

Глоток с похмелья опрокинув света

Пою я, ненавижу и люблю

Терплю покой последнего поэта

А я (пустое дело гневаться!)

Хотел и думал рассердиться

Но что-то сердце нынче ленится

И чувству в лад не хочет биться

Ищу будить его глаголами

Как новый стих будил Державина

Но брат осел за Сумароковым

Плетется рифмою ужаленный

Другое дело между строчками

Заставить глаз насторожиться

Чтобы обвальным многоточием

В силок цезуры провалиться

И я б на месте Кантемира

Стоял бы в стойле – конь стреноженный

Читатель мой, владыка мира

Веди меня тропой нехоженой

Пойду с тобой (куда прикажете?)

И за слепым пойду водителем

Из зерен нежити на пажити

Возьму Крылова в предводители

И паки Шаховскому кажется —

Огромный дом горит в Коломне

В Обдорске протопопом вяжется

Гранит, что спит в каменоломне

Вотще двенадцати коллегий

Фонвизин славит географию

И Баратынского элегии

Звучат как миру эпитафии

Языков пьян, Давыдов в лоскуты

И только трезвая Светлана

Над романтическими досками

Витает в облаке тумана

Зачем сверчок трещит за печкою

Чтоб вот уж три десятилетия

С веселой грамотой заплечною

Я б царства славил междометия?

Теперь, теперь люблю молчание

Истории не нашей грамоты

Самодержавное звучание

Оплачено всевышней грамотой

Любить ее или сердиться

На ископаемое множество

Чтоб сердце перестало биться

Любя любви своей ничтожество

Чтоб треск оружия беспечного

Летал сто лет за мною следом

Сержусь, конечно, но навечно ли

Мне быть Радищеву соседом?

Вот ангел Ольга пролетел

Над нами Ольга пролетел

Пред нами Ольга пролетел

К нам ангел Ольга залетел

Над нами небо высоко

Пред нами небо далеко

За нами небо далеко

Под нами небо глубоко

Но с нами Ольга здесь сидит

И с нами Ольга здесь лежит

Он с нами ест и пьет и спит

И в легком воздухе висит

Он нам и влага и еда

Он нам прозрачная слюда

Он нам оттуда и сюда

Приносит всякие блага

Сверкает левое крыло

Сверкает правое крыло

Над нами небо проплыло

И стало в комнате светло

И стало в комнате светлей

Красней, белее, зеленей

Намного стало веселей

Так пой же с нами, ангел, пей!

Мы знаем – так было и будет всегда

А то, чего не было, нам не беда

Того, что не будет, не стоит и слов

Нас ждет богатейший сегодня улов

Нас ангел прокормит, напоит святой

Вином иль прозрачной водой ключевой

Он нас обойдет с калачом-пирогом

Вы знаете сами, что будет потом

Потом хоть потоп, хоть тюрьма и сума

Ведь с нами светлейшая Ольга сама

Вот ангел наш Ольга, ему мы поем

Все сколько ни есть нас за этим столом!251

На Райской улице, друзья,

Не пить и не дышать нельзя.

На Райской улице, приятели,

Дышать и пить необязательно.

На Райской улице, подруга,

Ты не найдешь себе супруга.

На Райской улице, советник,

Ты будешь сам себе советник.

На Райской улице, гусыня,

Из белой станешь ты сугубо синей.

На Райской улице, стручок,

Найдешь вина на пятачок.

На Райской улице, верстак,

Ты проживешь за просто так.

На Райской улице, пустой,

Сам для себя ты станешь свой.

На Райской улице, курилка,

Тебя съедят ножом и вилкой.

На Райской улице себя

Ты не узнаешь и себя.

Вотще кует СИМПОЗИОН

На райской улице Сион.

Енот есть тварь всех чище и скромней

То умник знает, то же дуралей

Без всякого сомненья в том присягнет

Хотя в признанье этом для него и благ нет

Хитрец откроется, философ развлечется

Когда Енота речь в уста его прольется

Отчается педант в нем узнавать шута

Не убежит осел погонщика кнута

Трудяга попросту бежит его подальше

Поэт бедняга песнь закончит раньше

Историк заново начнет свой труд

В суд современников свой заключив сосуд

А я ж скажу, что хвост его прекрасный

Ношу я с давних пор на голове ужасной

И уши с двух сторон на этой голове

Еноту внемлют извне и вовне

Я посадил в саду анчар

Чтоб веткой он в стекло стучал

Чтобы его смертельный сок

Наискосок по листьям тек

И чтобы мертвые рабы

Под ним валялись как грибы

И чтоб наполнились гробы

Вселенским соусом айвы

Чтоб тонким соусом цикуты

Века стояли как минуты

Прощания с друзьями. Чтоб

Нам руку положил на лоб

Последний враг – тиран печали

Чтобы оливами качали

Девицы с гладкими плечами

Над нашими телами. Ток

Электрический полезно тек

По членам нашим бесполезным

И всем казался бы полезным.

Мне вечно кажется

Что жизни во мне много

Что так не вяжется

С моей дорогой

Мне кажется

Что панка во мне мало

Что так не вяжется

Со всем что мне мешало

И прозы и поэзии немало

Я написал. Теперь уныло

Смотрю на мир.

Во мне перемешалось

Все то что не было

и то что было

Уж мне не кажется

Что жизни во мне мало

Мне кажется

Что сделал я немало

И вы увидите

Что панка во мне много

Увидите

Что жизни тоже много

И хоть в трудах

Я был не крепче стали

Мне прозу в прах

Стихи перемешали

Sagrada Familia

И Испания

Нам кажется

Королевством гоголевского сумасшедшего

Нашедшего

Наконец конец дня

Для меня

Свойства ее архитектора

Кажутся

Младенческой кулинарией

И феноменальным бредом творчества

Братство рабочих

Привыкло брать наличными

И платит ему

Той же монетой

А музыкантам что

То это пальто то то

Но у меня и самого

Подобный диагноз

Наточим ножи

И пойдем убивать

Брат за брата256

Вскрытие покажет —

Так говорил мой приятель

Опираясь на

Черный ужас

Открытых дверей

Кубинской таверны

«Куколка»

Откуда мне знать

Как приходит весна?!

Оставьте меня в покое…

О ужас!

О черный ужас

Ужасного сна…257

Унылая погода за окном

Всё та же музыка

Остановилось сердце

Снег поровну картину разделил

В покоях холодно, на улице светло

Пейзаж стекла рисунок искажает

Еще на тысячу фрагментов. Рано!

Пора ложиться спать и допивать вино258.

Я знаю ту змею

Что в сердце мне крадется

Я песню ей пою

Что рифмою зовется

Я знаю, что не пить

Мне из колодца скрипки

Души моей душить

Волшебные напитки

Придет, вернувшись, ночь

И в поднебесьи снова

Все силы превозмочь

Придет на помощь слово259

Припоминание м. б. и е<с>ть

Есть припоминание,

Что не одно и то же

Но припоминание

Ни на что не похоже

Как знание на узнавание

Люблю лето

Когда одето он<о>260

В цвета запаха

Вот тут-то

Я и припоминаю

Что это

Как будто одно и то же:

Знание, узнавание и припоминание

Ни на что не похожи

И я тоже

Вот смотрит

На меня

Приятеля рожа

И я не знаю:

Знаю я ее

Или не знаю261

Узнавания тоже нет

Оно то же знание

Только без «у» и «ва»-я

А гласная

Просто звучит, ничего не меняя

Я узнаю

И не узнавая

Приходит сосед

И на меня лает

Подай мне узнавание

На стол

А то мой пол

Уж полчаса знает

Что знания нет

А про узнавание

Ничего не ведает

Прихожу домой —

Семья обедает

Твержу им снова

Что знания нет.

А они мне на это:

И узнавания тоже262

Никакого знания нет!

Это еще Сократ говорил:

Я знаю

Что я ничего не знаю!

И Платон тоже

Ему вторил

Что знание —

Лишь припоминание

Забытого

Люблю убитого

На поле сражения

Что стал удобрением

Для будущих поколений

И покуда прах его

Не подвержен тлению

Я вспоминаю мгновение

Его не столь долго

Зачатия

Люблю приятеля

Которому

Не раз говорил:

Не делай

Как я, ничего не зная

И он мне все то же

Все вторил и вторил —

Что знание

Ему достается

Со временем263

Весть тогда произносится вслух

Когда стоит вокруг дерева

Пронзителен и сух

Глухарь

Сербского уже нет

А встарь он был

Поднимаясь опарой с оловянного днища кастрюли

Он произносил вслух слова

Что его посещали как пули

Сквозь решето ума

Он постепенно цедил их

Чтоб отворожить в лесной воронке

Звонкое дело капели

Играло на ветках дерев

И пели

Нервы коры и корней

Смелей и смелей

Звучал напев

То плача одинокой флейтой

То сливаясь в хоре

Протяжных и звонких стволов

Аллеи

А мне приятно

Что улов птиц

В столичной части сна

Не находит границ

И снится мне тогда

Лишь ветер подует

И сдует

Кустов провода

В мой орешник

Кусты как кусты

Багульник или орешник

Но так сладко поют

Окружая лечебницу Сербского

Что и сербы не мечтали бы

Об ином

Я забываюсь сном редко

Чаще лежу прикрыв веки

Это не сон и не явь

Будто посуху переправляешься вплавь

Навстречу инки идут и ацтеки

Из царства несуществующего в сущее

Тот щеголь мысли что посетил меня

Далек ото сна

И легкой походкой гнома

Пошел семеня в омут

Мной найденных противоречий

Поодаль горела свеча

Тело ее каланча и штык

Мой взгляд давно уж привык

Раздевать ее сгоряча

И в обнаженном виде

Пускать ее на прогулку

Разгуливать по переулку

Что бы сказал ученый муж

В отраженье луж разглядев пассаж

Я думаю это шантаж улыбки

В котором все отраженья зыбки

Я сказал что я буду следить за тропой

По которой иду за Тобой

И покуда нечистый стоит на пути

Обуздаю я мысли свои

Отступи от меня

Отступи от меня

Отступи

Я был нем и безгласен, о добром таил

Скорбь сжигала меня изнутри

Но огонь в моем сердце во мне возопил

Языком моим мысли мои

Отступи от меня

Отступи от меня

Отступи

Суета для живущего, скуден мой век

Как велик Ты, как мал человек

Просвети меня, Боже, сочти мои дни

Отступи от меня

Отступи от меня

Отступи

Поруганий безумца оставь Ты меня

На Тебя вся надежда моя

Я как призрак, удары Свои отклони

От Твоей исчезаю руки

Отступи от меня

Отступи от меня

Отступи

Если Ты в преступленьях меня обличишь

В прах рассыплется тень красоты

В суете моей строго меня обвинишь

Оправдаются ль слуги Твои

Отступи от меня

Отступи от меня

Отступи

Так услышь мои вопли, молитвы мои

Не безмолвствуй пред страхом овцы

Странник я у тебя, как и были отцы

И к слезам моим ухо склони

Отступи от меня

Отступи от меня

Отступи

Отступи от меня чтоб я мог отдохнуть

Перед тем как отправиться в путь

Отступи от меня – ведь иду я в аид

Хоть на час от меня отступи

Отступи от меня

Отступи от меня

Отступи

Скажите Богу: страшен Ты

В делах Твоих. Бегут враги

И перед силою Твоей

Не устоит и царь царей.

Поклонится Тебе земля

Внутри себя Тебя продля

Придет к Тебе Твоим путем

Ликуя в имени Твоем

Придите и взгляните сами

Что сделал с вашими Отцами

В своих делах, что сделал Бог

Лишь только Он и сделать мог

Превратил Он море в сушу

Веселятся наши души

Реку посуху пройдем

Песню славы пропоем

Впереди Ты нас бежал

С нами грозно поступал

Нас испытывал и жал

В серебро переплавлял

Уловил в Свои нас сети

Оковал нам ноги эти

Нас во страхе заключал

В ужас нас Ты окрылял

По Твоим указам век

Нами правил человек

Мы вошли в огонь и в воду

Ты нас вывел на свободу

Израиль вышел из Раава

Господню волю промышлять

Увидев, море побежало

И Иордан вернулся вспять

Чтоб дом Иакова твердыней

Заветом с Богом укрепить

Иуда сделался святыней

Израиля не истребить

Куда ты, море, побежало?

Река, зачем же ты назад?

Пред ликом Господа дрожала

Земля, не вынесшая взгляд

Его. И прыгали как овны

Холмы и горы от лица

Иаковлева Бога, полны

Ужасным трепетом Отца

Что скалы превращает в воды

И камень сам в источник вод

Бегут язычников народы

Богов своих забыв оплот

Наш Бог на небесах что хочет

Творит по милости своей

Не нам! не нам! – твори что хочешь

А ради истины Твоей

Вот истуканы их земные

Из золота и серебра. В Твоем

Же имени святые

Тебя прославят день за днем

А их и уши не услышат

Глаза имея не узрят

Ноздрями аромат не дышат

Уста откроют и молчат

Хоть руки есть у них и ноги

Гортань их даже не хрипит

Ты – наш Господь, Твои дороги

В Тебе и помощь нам и щит

Тебе, Тебе, Господь наш – небо

Землею нас не обдели

Сын человеческий чтоб не был

Тобой оставлен без земли

Не мертвецы восхвалят Бога

Не труп, что носит человек

Лишь мы от Божьего порога

Благословим Его вовек

Когда Господь извел Сион

Мы были как бы в полусне

И воздухом по водам лон

Текли мы радостно к Тебе

Среди народов говорили:

Великое творит Господь над ними

Великое творил Господь над нами

И с ним мы радовались сами

Верни сынам своим наследство —

Дождем прольемся на поля

В слезах мы сеяли, средь бедствий

В веселье будем пожинать

И то, что с плачем мы носили

В пустыне наши семена

В великой ныне благостыне

Тебе приносим мы снопа