Тьма стояла кромешная. Это мы потом догадались, что лаз, через который мы вылезали, выход имел под будку, как раз под ее фундамент, и, чтобы выбраться на территорию рынка, надо было с риском для головы пройти коротким тесноватым проходом до нависающего над пустотой края, затем протиснуться в небольшую щель, прикрытую с поверхности куском шифера. Фонариком мы пользоваться не стали, дядя Коля знал дорогу и так.
Мы стояли со Щелчковым и дядей Колей, ожидая своей очереди на выход. Скоро сверху раздался голос товарища капитана Немова:
— Все спокойно, держите руку. — И надежная рука капитана вытащила нас по очереди наверх, последнего — дядю Колю Ежикова.
Ночью рынок выглядел жутковато. Крытые прилавки рядов, лишенные их привычного изобилия, тонули в неживом полумраке. В скособоченной деревянной таре, кое-как уложенной у стены, что-то жалобно и тихо скрипело. Я чихнул, и эхо моего чиха покатилось по пустоте проходов. Дядя Коля вздрогнул от неожиданности и сурово посмотрел на меня. Товарищ капитан Немов огляделся и произнес с досадой:
— Чувствую, мы здесь застрянем надолго, без подробного плана местности. Где этот огуречный склад, поди его разбери. И главное — спросить не у кого.
Дядя Коля принюхался и сказал:
— Чую запах брюквы и сельдерея.
Он повернул свой нос градусов на пятнадцать севернее.
— Так, свекла и картошка.
Нос его переместился южнее.
— Здесь мыло и бочкотара. Ну-ка, ну-ка...
Дядя Коля насторожился. Нос его задергался гусеницей и ноздрёй показал туда, где между ящиками и мусорными бачками притаился неприметный сарайчик.
— Есть контакт, — сказал дядя Коля. — Огуречная вонь оттуда. Жаль, моя двустволка отсутствует, очень бы сейчас пригодилась.
Мы цепочкой вышли из тени будки и направились к подозрительному сарайчику. Чем ближе мы к нему подходили, тем гуще был огуречный дух. Почти что у самой двери Щелчков вдруг нагнулся низко и что-то подобрал из-под ног. Это был надкушенный огурец. Встав в кружок, мы изучили находку. Судя по всем приметам, надкус был делом рук Ухарева — вернее, его зубов.
— Тихо! — прошептал дядя Коля и осторожно подошел к двери. Ухо приложив к дереву, он некоторое время прислушивался, затем так же шепотом произнес: — Дышат. — Потом: — Жуют.
Он поддернул лямки комбинезона и ударил кулаком в дверь.
— Санэпидемстанция, — звонким голосом сказал дядя Коля. — Проверка товара на бутулизм. Всем оставаться на местах. Предупреждаю: склад окружен, любое сопротивление бесполезно. На счет «раз» открываю дверь, и выходим по одному наружу.
Так же звонко он крикнул: «Раз!!» — и резко дернул дверную ручку.
Прошло где-то с полминуты, не меньше. Наконец из темных внутренностей сарая показалась четверка личностей, читателю хорошо знакомых: первым шел хулиган Матросов, за ним Громилин, за Громилиным — Ватников. Последним, хлюпая отсыревшим носом, плелся начинающий хулиган Звягин.
Дядя Коля вел подсчет выходящих, загибая по очереди пальцы. Четыре пальца на руке были загнуты, не загнутым оставался пятый. Он был приготовлен для главного — организатора злодейского нападения.
— Так-так-так, узнаю голубчиков. — Дядя Коля нахмурил брови. — А не вы ли в позапрошлую зиму нашему водителю Патефонову раскурочили о баллон машину? Представляете, что придумали, стервецы? Слепили снежную бабу, а внутрь ей кислородный баллон засунули. И давай потом снежками по машинам кидаться. Наш-то Патефонов, они ему в стекло залепили, со злости возьми и въедь передним бампером в эту бабу с баллоном в брюхе. Самому-то ничего, сам-то выжил, пару ребер сломал и челюсть, а машина пошла в ремонт. — Дядя Коля взглянул на палец, так и остававшийся оттопыренным: — А ваш главный почему не торопится? Или он там в огурцах потерялся?
— Если б знали бы, где он есть, не сидели бы в сарае, как бобики, — ответил дяде Коле Матросов. — Вся одежда огуречиной провоняла. — Он понюхал свой рукав и поморщился. — Ля-ля-ля, «огурцы с примочкой»... А как рассчитываться, так тю-тю вместо денежек.
— Значит, Ухарев оставил вас с носом. А где машина, которую с базы стыбзили? Где пацан, которого вы огурцом сморили? Думаете, все ваши подвиги так вот просто сойдут вам с рук? Нет уж, дудки, здесь не Америка! За хулиганство придется держать ответ.
— Дяденьки, пожалуйста, отпустите, — залепетал начинающий хулиган Звягин. — Я хороший, у меня по физкультуре пятерка.
— Отпустите, дяденьки, мы больше не будем, — поддержали его Ватников и Громилин. — Это Ухарев во всем виноват. Это он машину с базы угнал, это он увез в ней вашего Шкипидарова.
— Как поступим? — спросил дядя Коля Ежиков. — Отпустим или запрем до утра в сарае?
— Не хотим в сарае, там крысы, — наперебой заголосили все четверо. — В сарае холодно и огурцами воняет.
— Ладно, что мы, фашисты в конце концов? — сказал товарищ капитан Немов. — Следовало бы вас, конечно, хорошенечко выпороть, перед тем как по домам отпускать, только времени на порево нету. А без порева детям никак нельзя, особенно некоторым.
Через секунду Матросова и его товарищей будто сквозняком сдуло. Лично я бы их отпускать не стал, не верил я в их «больше не будем». Оставил бы в сарае до завтра вместе с крысами и тухлыми огурцами, вдруг бы это на них подействовало.
Усевшись у сарая на ящиках, мы принялись сосредоточенно думать. Так сидели мы минуты четыре, но в голову ничего не лезло. Наконец товарищ капитан Немов сказал:
— Жаль, ребята, но сегодняшнее пробное испытание моей «Любови Павловны» придется, видимо, отложить. На срок, пока планеты Марс и Юпитер не займут такого же благоприятного положения по отношению к нашей Земле, какое будет иметь место сегодня утром в пять часов и ноль-ноль минут по московскому времени. А это значит — ждать придется, минимум, девяносто лет.
Плечи его поникли.
— В пять часов? — переспросил я. — Так ведь и Ухарев велел Матросову и его компании управиться до пяти. Пригрозил даже, мол, не успеете до пяти, расчет пойдет по другим расценкам. Вы говорили, что ваш брат и про лодку знал, и про время, на которое назначено пробное плавание...
— Гениально! — Товарищ капитан Немов крепко пожал мне руку. — То есть получается, что все это специально подстроено подлецом братом. И угон машины, и похищение вашего товарища Шкипидарова.
— Непонятно только, зачем ему понадобилась машина, — усомнился в нашей версии дядя Коля. — И каким, интересно, боком это связано с сегодняшним испытанием?
— Пока не знаю, но наверняка связано. И если товарищ ваш Шкипидаров сейчас находится в руках моего брата, то очень я вашему товарищу не завидую. Ради своей пиявки брат, возможно, в этот самый момент учиняет над вашим товарищем какой-нибудь живодерский опыт. А мы сидим здесь на ящиках и не знаем, где он этот опыт проводит.
Тут какие-то туманные строчки проявились у меня в голове. «Режу и выпиливаю по живому», «Доктор С.», «Дети и старики без очереди». А не там ли, подумал я, за нашей чердачной дверью и находится его секретное логово? Ведь «Доктор С.», похоже, Севастьянов и есть. И тогда на чердаке, где нас заперли, наверняка он нам на голову не с неба свалился.
Я вспомнил место возле старой кирпичной кладки, где обрывался подозрительный след. И тут же выложил эту свою догадку товарищу капитану Немову.
Ровно через двадцать минут, воспользовавшись для экономии времени тайным подземным ходом, ведущим прямо к нашему дому, мы уже стояли перед чердачной дверью. Дверь оказалась запертой, но золотые дяди Колины руки справились с этой задачей легко и быстро.
На чердаке пахло пылью и голубями, и двигаться приходилось на ощупь — времени было начало четвертого, и до рассвета оставалось примерно с час. Я вспомнил Тимофея Петровича, вот бы его сюда, уж он-то здесь любую пылинку знает.
Широкий кирпичный столб возник из темноты неожиданно. Дядя Коля ощупал его со всех четырех сторон, но не нашел никаких изъянов. Тогда легонько, чтобы не было шума, он простукал кладку кончиком штангенциркуля. Звук везде был густой, кирпичный, и только возле самого пола он сделался деревянным, легким.
— Фанера, — прошептал дядя Коля. — Крашена под кирпич.
Он поддел край фанеры своим стальным инструментом, и тонкий фанерный лист свободно отделился от камня. За ним виднелся неширокий проем, вполне достаточный, чтобы пролезть в него человеку. Просунув в пустоту руку, дядя Коля хмыкнул, довольный:
— Лесенка из железных скоб.
Затем он сунулся в проем головой.
— Вроде какой-то свет. Тусклый, будто из щелки.
— Стоп, Игнатьич, отойди, я полезу.
Товарищ капитан Немов оттеснил дядю Колю в сторону и осторожно полез в проем. Скоро снизу раздался шепот:
— Все сюда, по одному, только быстро.
Мы по очереди спустились вниз и стояли теперь, прижавшись друг к другу, в тесной нише, завешанной какими-то тряпками. От тряпок пахло духами и нафталином. Стенки ниши, там, где стояли мы, были каменные; дальше, там, где висели тряпки, почему-то были из дерева.
— Мать честная, да это же мы в шкафу! — догадался вдруг дядя Коля Ежиков.
Теперь я понял, что это висели за тряпки. Это были пальто и платья. И потому от них воняло духами, что все они были женские.
Наконец до меня дошло. Мы были не где-нибудь! Через фальшивую печную трубу мы попали в комнату Любови Павловны, нашей соседки, и пребывали в настоящий момент в ее платяном шкафу, нюхали ее нафталин и прислушивались к звукам снаружи.
Главным звуком было прерывистое гудение, будто в комнате работал прибор, что-то наподобие бормашины. Еще слышались жалобное потявкиванье, приглушенное, со слезой, мурлыканье и какое-то вроде бы подвыванье. Затем снаружи щелкнул дверной замок, и в комнату ворвались два голоса. Один из них принадлежал Севастьянову, другой — хозяйке, Сопелкиной Любови Павловне.
— Сегодня главный день моей жизни, — восторженно бубнил Севастьянов, глуша голос неизвестного аппарата, того, что производил гудение. — Сегодня моя дорогая, моя бесценная, моя искусственная пиявка, над созданием которой я трудился не разгибая спины без малого десять лет, наконец-то обретет жизнь...
— Как же, жди, — перебила его Сопелкина. — Было уже с банками-невидимками...
— Молчи, женщина. Ради этого счастливого дня я прощаю тебе и твое предательство, и твою непроходимую глупость, и злой язык, и вчерашние пережаренные котлеты. Даже этих двух твоих придурков соседей прощаю, потому как есть теперь им замена. Эй, мальчик, — голос Севастьянова стал иным — торжественным, глубоким и сильным; обращался он уже не к соседке, а к кому-то другому в комнате, — разве ты не рад счастью, которое тебе выпало? Подумай только! Благодаря тебе люди получат то, о чем мечтали с первобытных времен, — мою искусственную пиявку. Вот я ножичком тебя немного чик-чик, ты даже не заметишь, так будет тебе приятно. А потом — моей пиявочке, по кусочку: сперва печень, потом почечку, потом мозжечок. Понемножку, чтобы без перебора; она же у меня еще ма-а-аленькая, ей помногу кушать пока нельзя.
Жалобное подвыванье сменилось всхлипами — чьими, догадаться было не сложно. Шкипидарова, кого же еще.
Дольше ждать не имело смысла, нельзя было дольше ждать. Мы кожей чувствовали, стоя за дверцей шкафа, как нож маньяка мечется между печенью, почками, мозжечком нашего похищенного товарища, не зная, с чего начать. Тяжелая дубовая дверца распахнулась под ударом ноги, и, раздвигая в стороны пронафталиненные пальто и платья, в облаке платяной пыли мы всем скопом вывалились наружу.
Картина, которую мы застали, вогнала бы в страх и мумию. Связанный по рукам и ногам, в большом корыте, ведер этак на десять, скрючившись, сидел Шкипидаров. Рот его был заткнут мочалкой, в которой я признал нашу, пропавшую две недели назад. Но это было еще не все. Рядом с большим корытом стояли два корыта поменьше, и в них, кого бы вы думали, мы увидели? Нашего кота Тимофея и собаку Вовку. Пасти их были заткнуты, как у Шкипидарова рот, — правда, не мочалками, а каким-то полосатым тряпьем; лапы скручены, к хвостам привязаны гири.
На корыте, где сидел Тимофей Петрович, белой краской было написано: «Сырье для опытов, комплект № 2». На другом, где томилась Вовка: «Сырье для опытов, комплект № 3». Вот они-то, Вовка и Тимофей Петрович, и издавали те неясные звуки, что мы слышали из-за дверцы шкафа. Самый главный, нестихающий, звук, похожий на гудение бормашины, исходил из таза на табуретке, в котором в мутной фиолетовой жиже мокло что-то резиновое и черное.
Нависнув над корытом со Шкипидаровым, Севастьянов одной рукой оттягивал несчастному ухо, другой занес над пленником скальпель, вот-вот готовый это ухо оттяпать. Любовь Павловна сидела поодаль и ленивыми движениями пальцев штопала дырявый чулок. Казалось, что происходящее в комнате нисколечко ее не волнует.
Увидев нас, изувер со скальпелем от неожиданности выронил инструмент. Тот со звоном упал в корыто и при этом перерезал веревку, связывавшую Шкипидарову ноги. Подопытный мгновенно вскочил и бросился под нашу защиту. Одновременно с падением скальпеля зазвенела штопальная игла, выпавшая из рук хозяйки.
— Ваня! — воскликнула Любовь Павловна.
— Люба! — ответил ей товарищ капитан Немов.
— Значит, это ты, гадина, привела их сюда? — злобным голосом спросил Севастьянов, пятясь в сторону табурета с тазом.
— Закрой пасть, ты, старый веник, — сказала изуверу Сопелкина.
— Вы-то, умные, — дядя Коля уже возился с пленниками, по очереди освобождая от пут собаку Вовку и кота Тимофея, — вы-то двое как здесь очутились? — Понятно, хлопец, сдуру съел огурец, который не ему предназначенный, вот его, сонного, и связали. А ведь огурчик был прописан тебе. — Он потрепал лохматый Вовкин загривок. — Есть, выходит, собачий бог, который всю правду видит. Ну, а ты, усатая обормотина, — дядя Коля отвесил щелбан коту, — ты-то как ему дался в руки? Что, уже хорошего человека от плохого отличать разучился?
С виноватым видом Вовка и Тимофей Петрович опустили свои головы к полу. Затем дружно оскалив пасти, освобожденные от тряпичных кляпов, зло уставились на ирода Севастьянова. Вовка зарычала угрюмо, Тимофей угрожающе зашипел.
— Что, братец, не ожидал меня здесь увидеть? — Брезгливо, как клопа на обоях, разглядывал своего единокровного брата товарищ капитан Немов. Он сделался даже ростом выше, брат же, наоборот, скукожился, как старый, перестоявший гриб. — Все безумствуешь? Все ножичком людей чикаешь? Дожил до седых волос, а в голове детский сад какой-то — ножички, искусственные пиявки... Другие вон, — он кивнул в сторону дяди Коли, — охраняют государственные объекты от расхитителей социалистической собственности. Или, — он показал на нас, — учатся в средней школе, набираются нужных знаний, чтобы в дальнейшем применять их на производстве. А собачку эту возьми, — Вовка вскинула голову и кивнула, — кошечку, — Тимофей Петрович посмотрел на товарища капитана Немова, но тот понял свою ошибку и мгновенно ее исправил, — в смысле, кота. Думаешь, всё их занятие только хвостом махать? Не только. Они тоже вносят посильный вклад в строительство счастливого завтра. Собаку Павлова возьми, Белку, Стрелку...
— Ты меня моей пиявкой не тычь. — Брат пронзил товарища капитана Немова гневным взглядом из-под низких бровей. — Моя пиявка пяти Днепрогэсов стоит. Да мне, если хочешь знать, Нобелевская премия, считай, уже обеспечена. А что нескольких детишек пришлось покромсать при этом, так то обычные издержки прогресса. Александр Матросов, вон, во время войны закрыл грудью амбразуру ради общего дела. То же самое и мои подопытные, только на другом фронте — на медицинском. Думаешь, им не лестно ощущать себя героями отечественной науки? Конечно, лестно, тут и говорить нечего. Вот вы, ребята, — обратился он ко мне со Щелчковым, — если вам поручит наше правительство осуществить первый в мире безпарашютный прыжок, прыгнете? Чтобы утереть нос Америке.
Мы со Щелчковым переглянулись.
— Разве если только Америке, — неуверенно ответил Щелчков.
— Видишь? — Севастьянов глядел на брата. — Даже дети понимают, на чьей стороне истина. А он мне: «детский сад», «до седых волос»! И это я слышу от человека, который славную фамилию своих предков променял на какого-то Кочубеева! Или Немова. Или не знаю кого еще. Если человек честный, то ему скрывать от людей нечего и фамилию свою он менять не станет!
— Это меня, капитана водолазных войск, воевавшего на пяти фронтах и имеющего боевые награды родины, ты назвал нечестным? — Товарищ капитан Немов побледнел от нанесенной ему обиды. — Так вот, если хочешь знать, герой Советского Союза старший лейтенант Кочубеев был мой фронтовой товарищ, который лично в днищах судов противника делал коловоротом дырки и потопил таким хитроумным способом шестнадцать вражеских кораблей, включая один эсминец. А Немов — в честь капитана Немо, известного борца за свободу Индии и создателя «Наутилуса», первого в мире автономного подводного корабля. И скрывал я свое имя не от людей, я скрывал его от тебя и не потому, что тебя боялся. Просто знал, что неуемная твоя зависть и безграничное твое себялюбие, помноженные на жажду славы и на полное отсутствие самокритики, помешают мне сделать главное дело моей жизни...
Тут товарищ капитан Немов запнулся и покраснел; природная скромность не позволила ему говорить о больших своих достижениях на ниве изобретательской деятельности, таких, как вечнозеленый веник, спикосрак, машина времени и так далее.
Дядя Коля, молча слушавший разговор двух братьев, воспользовался его запинкой. Он нацелил палец на Севастьянова.
— Это ты свой род опозорил, — сказал он тихо. И добавил, будто выстрелил: — Чемберлен.
Брат попятился от слов дяди Коли и от его трудового пальца. Он пятился все дальше и дальше, пока спиной не уперся в таз с гудящей в нем резиновой массой. Руки его вцепились в скользкие эмалированные края, скулы выперли, глаза заблестели. Затем он дернулся, хотел что-то сказать, но вместо слов вылетали одни желтые пузыри и тут же лопались, обдавая нас жирной пеной.
— Ах! — воскликнула Любовь Павловна и закрыла лицо чулком.
Мы не понимали, что происходит. Брат стал сохнуть, бледнеть лицом и заметно, на глазах, уменьшаться. Когда мы поняли, было слишком поздно. От родного брата товарища капитана Немова остались только кожа да кости в буквальном смысле этого оборота речи. Зато разбухшая от пищи пиявка лоснилась, как автомобильная камера. Она радовалась началу жизни.