Шкипидаров отправился на задание, а мы со Щелчковым остались на тротуаре рядом с трамвайной остановкой. Весенний Покровский сад лежал перед нами как на ладони. Голые апрельские ветки еще не обзавелись листьями, и нам были хорошо видны и скамейка с сидящей парочкой, и ковыряющийся в земле Шкипидаров, устроившийся на корточках за их спинами, и другая сторона площади с маленьким отрезком проспекта Маклина и кусочком Прядильной улицы. Она переживала за нас, наша тихая Прядильная улица, на которой мы со Щелчковым жили.

— Здрас-с-сьте, — сказал вдруг кто-то, роняя великанскую тень, воняющую огуречным рассолом. — Вот вы где, бакланчики, ошиваетесь. Вот где укрываетесь от долгов. Это сколько же с тех пор набежало, ну-ка, ну-ка, посчитаем должок. Было с каждого по рупь сорок девять, стало с каждого по два девяносто восемь. Так и быть, со скидкой на эскимо, получается по два восемьдесят семь с рыла.

Я почувствовал, как сзади на шее вот-вот сомкнутся две костлявых клешни огуречного короля Ухарева. Пригнувшись, я подался вперед, но тут увидел: над плечами Щелчкова, как у какого-нибудь Змея Горыныча, вырастают новые головы — по паре голов над каждым — и скалятся дурацким оскалом.

— Эй, фанера, — сказала крайняя голова справа голосом хулигана Матросова, — сколько будет два фингала в квадрате?

— Гы-гы-гы, — затыкали остальные головы голосами хулиганов Громилина, Ватникова и начинающего хулигана Звягина.

Тут я понял, что дело глухо. Чего мне больше всего хотелось — это сделаться человеком-птицей, невидимкой исчезнуть в воздухе, раствориться амёбой в луже. Это надо же так капитально влипнуть — оказаться сразу меж трех огней, не имея ни лазейки для отступления. За спиной, воняя рассолом, каланчой нависает Ухарев. Спереди — Матросов с дружками. Справа — сад, а в саду скамейка, а на скамейке — урод со скальпелем.

На остановке затормозил трамвай, оттуда вывалила туча народу. Какой-то человек в шляпе отделился от других пассажиров и медленно пошел в нашу сторону. Рядом с нами он задержался, закурил и пошагал дальше. Краем глаза я случайно отметил ярко-рыжий огонек папиросы, зелень шляпы и колесико дыма, покатившееся по диабазу площади. Ну отметил — и мгновенно забыл.

— От долгов бегают одни жулики, — сказал голос огуречного воротилы.

В это время кулак Матросова, усыхая и тоскуя без мордобоя, выскочил у Щелчкова из-за щеки и, миновав мое везучее ухо, врезался во что-то костлявое.

— Полундра! — заорал Ухарев. — Коломенские измайловских мочат!

Я стоял, ничего не слыша — ни топота матросовских каблуков, ни ухаревских безумных криков, — стоял, опустив лицо, и видел перед собой одно — приткнувшийся к моему ботинку маленький коробок с ракетой.

— Ну же! — шептал Щелчков, дергая меня за рукав. — Хватит паралитика строить!

Я очнулся, подхватил коробок, и мы помчались, не разбирая дороги, — по каменным волдырям Садовой, через проволоку трамвайных рельсов, за столбики покровской ограды, по лужам, по кустам, по земле. Мы бежали, перепрыгивая скамейки, распугивая голубей и пенсионеров, в спину нам свистели и лаяли, матерились и бросали окурки. Скоро к нашему слоновьему топоту добавился новый, чавкающий.

— Погодите! — мы услышали сзади.

Голос явно принадлежал Шкипидарову. Мы еще немножечко пробежали и, с Маклина свернув на Прядильную, остановились, прислонившись к стене. Мы стояли, высунув языки и обмахивая лицо ладошками. Из-за булочной выскочил Шкипидаров и, озираясь, доковылял до нас.

— Две новости, хорошая и плохая, — сказал он, переведя дыхание. — Никакие они не воры. И не шпионы. Это новость хорошая. Теперь плохая...