«Истекшие 1933–1934 годы для республик Средней Азии являлись годами значительных достижений в области политико-экономического состояния и культурного роста республик. Процент коллективизированных хозяйство возрос с 65,2 в 1932 году до 70,1 в 1933 году. Указанные успехи были достигнуты в упорной борьбе с остатками разгромленного басмачества, с внутренними и закордонными бандами. Активная борьба чекистов с закордонным бандитизмом привела к тому, что в 1934 году, с одной стороны, прорывы шаек на нашу территорию сократились по сравнению с предыдущими годами вдвое, а с другой – басмачи стали нести более значительные потери. Если в 1933 году из прорвавшихся на нашу территорию 116 банд было ликвидировано 20, то в 1934 году из 58 банд уничтожено 15. В сопредельных странах ряд бандитских шаек был разоружен и выселен вглубь страны…»

Под крылом двухместного «Юнкерса» тянулась бесплодная пустыня Кызылкум с рыжими, похожими на волны барханами, вдали белели снежные пики Гиссарского хребта, подсвеченные утренними лучами солнца.

Ковалев в кожаном реглане, летном шлеме и очках сидел позади пилота, с интересом все обозревая. На самолете он летел в первый раз, испытывая новые ощущения. Они были сродни плаванию на корабле, но с более широкими горизонтами. Впереди маячила голова пилота, нимб вращавшегося впереди пропеллера исправно влек машину вперед.

Ранним утром они поднялись с военного аэродрома под Алма-Атой, дозаправились в Бишкеке и теперь приближались к конечной цели – Ташкенту. Вскоре пустыня закончилась, возникла зеленая равнина с извилистой голубой рекой, окаймленная с востока отрогами Тянь-Шаня, на которой раскинулся один из древнейших городов Центральной Азии.

«Григорию добираться сюда не меньше недели», – подумал Ковалев. Получив приказ о своей новой должности, он добился второго приказа – назначить к нему помощником Соколова. Тот проявил себя не только грамотным командиром, но и отличным оперативником.

Прострекотав над городом, самолет стал снижаться и, заложив вираж, приземлился на полевом аэродроме на окраине, над которым колыхался ветроуказатель и стояли еще несколько машин. Докатив по взлетной полосе до одноэтажного здания, перед которым стоял «Форд», чихнув мотором, остановился.

Пассажир вместе с летчиком выбрались из кабины на крыло, откуда спрыгнули на землю и пошагали в сторону автомобилей. Там их встретил представитель командования, доставивший Ковалева в Управление погранохраны и сопроводивший к начальнику. Представившись, новый заместитель вынул из полевой сумки и вручил ему пакет с приказом о назначении, тот вскрыл, ознакомившись, кивнул:

– Присаживайтесь.

Состоялось короткое знакомство, поле чего Кузнецов (так звали хозяина кабинета), ввел Ковалева в курс дела. Войска округа охраняли участок границы от Красноводской области Туркмении до Нарынской области Киргизии, протяжённостью более пяти тысяч километров, в том числе с сопредельными Китаем, Афганистаном и Персией.

– Оперативная обстановка у нас намного сложнее, чем на любом другом участке государственной границы, – значительно сказал он. – По состоянию на сегодняшний день в состав войск округа входят Ашхабадский, Мервский и Керкинский погранотряды, а также Ошская, Нарынская и Каракольская отдельные комендатуры. Штат застав от десяти до двадцати бойцов. Общая численность погранвойск пять тысяч человек. Нам противостоят хорошо вооруженные и многочисленные басмаческие отряды, имеющие покровителей из узбекской и таджикской оппозиции за рубежом во главе с бывшим эмиром Бухары Сейид Алим-ханом. Их активно поддерживают правящие круги сопредельных государств в целях свержения советской власти.

– И кто же возглавляет басмачество в Средней Азии? – поинтересовался Ковалев.

– Некий Ибрагим-бек. До революции служил поручиком у Гиссарского хана. Начал борьбу с советской властью на территории Бухары еще в 1919-м. После бегства в Афганистан, получив там подкрепление, с отрядом в пятьсот сабель вернулся назад, организовав вторжение басмачей на нашу территорию. В результате был разбит, снова бежал в Афганистан, где организовал базу на реке Вахш, откуда регулярно проводит бандитские рейды.

– И какова численность его новых отрядов?

– Значительно возросла. От одной до полутора тысяч сабель, плюс отличное вооружение и экипировка.

– Ясно, – взглянул на начальника Ковалев. – Моя задача?

– Вплотную займитесь Ибрагим-беком. Это основное. А теперь я представлю вас сотрудникам управления, – нажал на крышке стола кнопку. В проеме тамбура открылась дверь, на пороге возник адъютант.

– Слушаю, товарищ начальник!

– Через пять минут весь штаб ко мне. Выполняйте.

– Есть! – козырнул тот и вышел.

Когда все собрались и уселись за отдельно стоявший длинный стол, Кузнецов зачитал приказ Москвы о назначении Ковалева, а затем представил ему присутствующих.

– Имеются ли у кого вопросы? – обвел глазами подчиненных.

– Вопросов нет, – сказал один, бритоголовый и с розеткой ордена «Красного Знамени» на гимнастерке.

– В таком случае все, кроме начальника оперативного отдела, свободны.

Штабники вышли, бритоголовый (фамилия его была Дорофеев) остался на месте.

– Присаживайтесь ближе, Степан Маркович, – кивнул на стул у приставной стола начальник. – Расскажите-ка нам, что есть нового в отношении Ибрагим-бека.

– В оперативном плане практически ничего, – уселся Дорофеев напротив Ковалева. – Разведотделы комендатур докладывают, пока все спокойно. На нашем берегу Вахша выставлены дополнительные секреты и посты, за той стороной ведется тщательное наблюдение.

– А как насчет его планов? – спросил Ковалев. – Имеются ли в окружении бека наши источники?

– К сожалению, нет. Но мы над этим работаем.

– Теперь будем работать вместе, – продолжил Ковалев, на что начальник согласно кивнул, – один ум хорошо, а два лучше.

На следующее утро, обустроившись, новый заместитель приступил к работе. Для начала изучил все имевшиеся в отделе документы о борьбе с басмачами в Средней Азии, вычленив все, что касалось отрядов Ибрагим-бека, свел их в отдельное литерное дело и вместе с Дорофеевым утвердил план ведения разработки. Он сочетал в себе оперативно-розыскные, агентурные, а также войсковые мероприятия.

Далее определил силы и средства, включив туда разведотделы погранотрядов с комендатурами, акцентировав внимание на выявление связей басмачей с гражданским населением для приобретения из числа таких лиц нужной агентуры. Все это обеспечивалось подразделениями войск ОГПУ республики, часть которых привлекалась к делу.

– Не слабо, – ознакомившись с представленным на утверждение планом, одобрительно прогудел начальник. – Серьезно ты его обкладываешь, – размашисто подписал.

И началась активная реализация. Верхом, на служебном «Форде», а порой и на самолете недавно приданного авиаотряда Ковалев сутками пропадал на границе. Питался из солдатского котла, спал урывками, в штабе округа появлялся только на время совещаний и докладов.

Вскоре к нему присоединился наконец-то добравшийся до Ташкента Соколов.

– Да, широка страна моя родная, – рассмеялся, обняв при встрече. – Думал, что никогда сюда не доеду. А это тебе подарок, держи, – вручил рукопись в кожаном переплете. На титульном листе, с ятями[101] значилось «Генерального штаба генерал-майор Батюшин». Ниже «Тайная военная разведка и борьба с ней».

– Где взял? – удивился Александр.

– Был в отпуске в Питере, купил на книжном развале. Тебе будет интересно.

Всю свою службу на границе Ковалев интересовался опытом ее охраны, деятельностью закордонных спецслужб и непрерывно пополнял свои знания.

Появление Соколова сразу же сказалось на работе. Активизировались оперчасти комендатур, стала поступать необходимая информация от территориалов[102], укреплялась и расширялась агентурная сеть.

Вскоре от одного из осведомителей поступил сигнал о тайном переходе советско-афганской границы бандой курбаши Шайтана численностью в двести пятьдесят сабель в районе колодца Джейнали-Уюк. На ее перехват тут же были направлены силы близлежащих погранзастав. Организовав преследование с участием эскадрона РККА, банду блокировали. Завязался бой, в ходе которого банду уничтожили. Нескольких пленных, в том числе курбаши, доставили в отряд.

Туда срочно прибыли Ковалев с Соколовым и, предметно всех допросив, установили точное место базирования Ибрагим-бека на афганском берегу Вахша. Более того, курбаши дал признательные показания о подготовке басмачами восстания в Северном Афганистане с целью создания там самостоятельного государства во главе с бывшим эмиром Бухары Сеид Алим-ханом.

Это был ярый враг советской власти, получивший военное образование в Санкт-Петербургском Николаевском кадетском корпусе, где учились дети высших чинов Российской империи. Дослужившись до флигель-адъютанта, вернулся в Бухару, став ее эмиром, в совершенстве знал русский, арабский, персидский и английский языки.

– Политически значимая информация, – тут же оценил полученные показания Ковалев. – И нам весьма на руку.

Информацию безотлагательно передали в Москву, а оттуда по дипломатическим каналам – советскому представительству в Афганистане, которое довело ее королю Надиршаху.

Король расценил действия Ибрагим-бека не только как попытку государственного переворота, но и как действия, направленные на дестабилизацию международных отношений. В результате оба, Ибрагим-бек и Сеид Алим-хан, были объявлены государственными преступниками, и в отношении басмаческих формирований на территории Афганистана началась крупномасштабная войсковая операция. Помимо афганских войск в ней приняли участие вошедшие туда по согласованию с властями подразделения РККА. В завязавшихся сражениях басмачей разгромили.

Их остатки сосредоточились в укрепленном лагере Чахаб, севернее Рустака, где имелась прошлого века крепость. Здесь, чувствуя безысходность положения, бек принял решение о вторжении своей бандитской группировки на территорию советского Таджикистана.

Весной 1931-го года около полутора тысяч басмачей, разделенных на три большие группировки, перейдя реку Пяндж, вторглись в приграничные районы Таджикистана на участке от Даштиджума до Шаартуза.

Для Ковалева, уже имевшего агентурные позиции в окружении Ибрагим-бека, это неожиданностью не стало, и пограничная охрана совместно с войсками ОГПУ при поддержке частей РККА приступила к их ликвидации.

Театр боевых действий охватывал районы горных хребтов Байсунтог, Актау и Бабатаг. Решающий бой состоялся летом у небольшого городка Дербенда, где специальное подразделение войск ОГПУ под командованием Мукума Султанова разгромило отряд Ибрагим-бека. Сам же главарь, бросив остатки отряда, скрылся в плавнях на берегу реки Кафирниган, где при попытке переправиться в Афганистан, был захвачен местными дехканами-краснопалочниками[103].

Пленника военно-транспортным самолетом «Юнкерс Ф-13» доставили в столицу Узбекистана, где он предстал перед судом и за содеянные преступления был приговорен к высшей мере социальной защиты – расстрелу. После разгрома Ибрагим-бека басмаческое движение перестало носить организованный характер, а оставшиеся мелкие отряды ликвидировались по всей Средней Азии…

В высоком небе над Ташкентом светило солнце, цвели абрикосовые сады, вдали синела излучина реки. На открытой террасе за беленым домом с журчащим под ней арыком, в тени старого платана сидели на ковре, скрестив ноги, Ковалев с Соколовым и лет пятидесяти представительный мужчина. Гренадерского роста, с лихо закрученными рыжими усами и серыми насмешливыми глазами. Звали хозяина Михаил Дмитриевич Поспелов.

На расстеленном дастархане[104] золотились узбекские лепешки, блестел каплями росы овечий сыр, на медном блюде была нарезана казы[105], а сбоку пофыркивал начищенными медалями самовар. Все трое прихлебывали из пиал зеленый чай и вели неспешную беседу.

С Поспеловым, командовавшим специальным отрядом погранвойск, Ковалев познакомился во время проведения одной из чекистских операций и теперь, по приглашению, заехал в гости.

Человек Михаил Дмитриевич был неординарный, хорошо известный в этих краях и уважаемый не только коллегами, но даже врагами. Родился он в 1884 году в Орле, получил домашнее образование. В юные годы отличался вольнодумством, за что с треском вылетел из реального училища. Однако этим не особо огорчился и решил попытать счастья в Тифлисском военном училище. Там желание молодого человека стать военным восприняли благосклонно: образован, смышлен, к тому же богатырской силы – на раз ломает подковы и гнет руками лом. Отличный будет офицер, а вольнодумство… ну кто не грешил этим в молодости?

Успешно закончив училище, Михаил получил назначение в Либавский пехотный полк. Потянув немного лямку гарнизонного офицера (тоска смертная), добился перевода в пограничную стражу на среднеазиатскую границу и прибыл в Асхабад[106].

В то время как офицеры стремились закрепиться в губернском или хотя бы уездном городе, поручик Поспелов выхлопотал себе должность начальника богом забытого в горах Копет-Дага Гермабского пограничного поста на самой границе с Персией. Счастливый, отбыл он к месту несения службы вместе с женой и двумя малолетними дочерьми.

Гермабский пограничный отряд контролировал участок в сотню верст. Через границу контрабандными тропами шли караваны – везли чай, сахар, ковры, ткани, перегоняли скот. Полудикие разбойничьи шайки нападали на туркменские поселения, разоряли их, уводили девушек и молодых женщин для продажи в гаремы.

Но все чаще на их пути как из-под земли появлялся «Красный шайтан Поспел» (такое прозвище получил Михаил за свои роскошные рыжие усы), который создал среди местного населения разветвленную агентурную сеть, простиравшуюся не только по эту, но и по ту сторону границы.

Под стать себе подбирал и воспитывал поручик и бойцов. Сам он прекрасно стрелял, был превосходным наездником, имел шесть императорских призов за стрельбу и вольтижировку[107], чему учил своих бойцов, добиваясь от них виртуозной джигитовки, владения шашкой и стрелковым оружием.

Пограничный пост он превратил в настоящий оазис: на территории росли яблони, грецкие орехи, абрикосы, вишни, груши и алыча. Имелся также рукотворный пруд, в котором плавали серебристые карпы, а по подворью, курлыча, разгуливали индюшки.

Революцию Поспелов встретил штабс-капитаном. Власть слабела, это чувствовали и контрабандисты, и члены всевозможных банд. Участились налеты на приграничные русские и туркменские поселения, все более кровавыми становились схватки пограничников с нарушителями границы.

Видя это, в марте 1917-го Поспелов уехал в Ашхабад и вернулся оттуда с пулеметом «льюис», ручными гранатами и невиданным доселе бомбометом[108]. Но главная опасность подстерегала его не со стороны контрабандистов. После октябрьских событий государственная машина развалилась вконец. Солдаты с вахмистрами[109] начали возвращаться домой, делить землю. Уходили и офицеры-пограничники: кто к Деникину, кто за кордон. Опустели казармы, на Гермабском посту остались лишь его начальник с семьей и один из переводчиков.

Михаил был единственным офицером 30-й Закаспийской бригады пограничной стражи, кто остался на границе.

Штабс-капитан перенес в дом все имевшееся на посту оружие, проверил, как жена стреляет из винтовки и револьвера, укрепил ставни с дверьми. А еще установил в окне пулемет, на крыше бомбомет и приготовился к обороне. Несколько раз к жилищу подходили банды, но штурмовать «крепость» не решился никто.

Сам «начальник гарнизона» глушил самогон и мрачно посылал представителей всевозможных «армий» и «республик», звавших его «послужить родине и отечеству». Не ушел он и в Персию, как предлагали некоторые. На вопросы, чего ждет, отвечал: «Границу охранять буду, когда время придет».

– А оно придет? – с ехидцей спрашивали «доброжелатели».

– Непременно, – уверенно отвечал Поспелов.

К середине девятнадцатого года в Туркестане наконец-то появилась настоящая власть: в июле Красная Армия взяла Ашхабад и начала наводить какой-никакой порядок. Поспелов воспрянул духом. Не дожидаясь пока она доберется до его медвежьего угла, поехал по окрестным аулам и селам, призывая добровольцев в пограничный отряд. Мол, хватит терпеть набеги разбойничьих шаек.

Набрав несколько десятков человек, командир обучил их владению оружием и азам несения пограничной службы. Кормил отряд за свой счет, продав для этого в Персии (уж ему-то не знать контрабандных троп!) купленные еще в царские времена дорогие, ручной работы ковры.

Когда весной из Ашхабада прибыл комиссар с целью восстановления Гермабской погранзаставы, его встретили блестящие чистотой казармы, стоящее в пирамидах оружие, а на плацу дымилась походная кухня с борщом.

Поспелов доложил, что застава несет охрану государственной границы, происшествий нет, и предоставил приемо-сдаточную ведомость, где было перечислено все имеющееся на посту оружие, а также имущество вплоть до последней подковы. Пораженный комиссар, решив ничего не менять, утвердил бывшего штабс-капитана ее начальником.

Спустя два года Михаил Дмитриевич стал командиром пограничного полка и отвечал уже за всю советско-персидскую границу.

На контрабандистов он теперь смотрел как на мелких хулиганов, главной задачей стала борьба с басмачами и недопущение прорыва из-за кордона на территорию РСФСР вооруженных банд. Поспелов принялся создавать летучие кавалерийские отряды, и теперь уже по всей линии персидско-советской границы бандиты взывали к Аллаху, чтобы тот покарал Красного шайтана и его джигитов-пограничников.

Затем Поспелова назначили начальником только что организованной пограничной школы в Ашхабаде, откуда перевели в Ташкент, где он продолжил службу.

Беседа прервалась появлением на террасе жены хозяина, стройной худощавой женщины, которая принесла блюдо янтарного плова с бараниной и, пожелав гостям приятного аппетита, удалилась. Под него выпили водки, охлаждавшейся в арыке, отдали дань восточному кушанью, а затем Ковалев попросил хозяина рассказать что-нибудь из своей богатой практики.

– Можно, – распушил тот рыжие усы. – Было это еще до революции. У меня имелся закордонный агент «Джинн», сообщивший на одной из встреч, что из приграничного Ширвана на нашу территорию отправляется караван с грузом шелка, специй и ковров, минуя таможню. Пойдет по ущелью Бабазо, а в целях безопасности впереди пустят несколько мелких контрабандистов. Охранять караван будет Хабир-бек с двадцатью джигитами, а на обратном пути планируется захват в ближайшем ауле молодых женщин и детей для продажи в рабство. Это был один из самых дерзких и неуловимых разбойников, за которым несколько лет охотилась пограничная стража Туркестана, за его голову наместником была назначена высокая награда.

На следующий день мы устроили в той долине засаду, разместив на гребне стрелков, а впереди и сзади перекрыв тропу двумя конными заслонами. Командовать стрелками я поручил помощнику, тыловой заслон возглавил сам.

Прождали день и ночь. Когда засерел рассвет, за поворотом на тропе возникли шорохи, появились тени. Три груженых мула, а между ними укутанные в башлыки люди. Даю голосом совы сигнал, пропускаем, усилив наблюдение.

Спустя полчаса из полумрака возникает караван. Впереди десяток всадников, за ними вьючные верблюды, в конце еще десяток. Пропустили и этих. А когда впереди тишину расколол залп и затрещали отдельные выстрелы, приказываю своим: «Наконь! Шашки к бою!» – рассказчик взмахнул рукой.

– Ждать долго не пришлось, – продолжил. – Со стороны куда ушел караван, появились, низко припавши к конским шеям, всадники, послышалась гортанная команда, блеснули выхваченные клинки. «Алла!» – врезались в нас, завязалась рубка. Скакавший впереди джигит с ходу свалил стражника рядом, я рубанул навстречу – тот уклонился и прорвался сквозь заслон, я следом. Но конь у него явно лучше, уходит. Перебрасываю шашку в другую руку, выхватываю револьвер, на пятом выстреле конь падает. Бандит перелетает через его голову и тут же вскакивает, прыгаю на него сверху, бью наганом по башке и вяжу руки.

Операция прошла удачно. Половину контрабандистов перебили, остальных захватили живыми, потеряв двух стражников. Караван оказался богатым – двадцать верблюдов с тюками индийского шелка, мешками специй и дорогими гератскими коврами. Плененный же мной джигит оказался Хабир-беком.

Спустя пару недель, по решению военно-полевого суда его прилюдно повесили в Ашхабаде, а подельников отправили на каторгу. Половина стоимости изъятых у контрабандистов товаров поступила на счет бригады, ну а мне за захват особо опасного бандита наместник выдал премию. Такие вот дела, – закончил свой рассказ Поспелов.

– А с Джунаид-ханом воевали? – поинтересовался Соколов.

– Как же, – поудобней устроился хозяин. – Я тогда командовал полком, и нам поручили уничтожать его отряды в Туркмении. Нападали они, как правило, из пустыни или предгорий Копет-Дага, а потом бесследно исчезали.

Для начала получили из оперативного отдела штаба фронта сведения о местах расположения всех объектов, на которые напали басмачи, и боестолкновений с ними, а также маршруты отхода в Каракумы. Все это нанесли на карту и сопоставили со второй, где имелись все известные в пустыне колодцы.

Наиболее часто пути отхода вели к двум, Як-Кули и Гарайман. Два эскадрона немедленно выступили туда. Первый спустя трое суток попал в пыльную бурю и вернулся, а вот второй задерживался. Когда на исходе недели решили предпринять с комиссаром поиски, к колодцу вышел и он. За кавалеристами плелись два десятка пленных и шагали несколько вьючных верблюдов. Выяснилось, что эскадрон тоже попал в бурю, но переждал и пошел дальше, обнаружив на маршруте полуживого человека. Тот оказался тамошним пастухом, у которого басмачи угнали стадо. Желая отомстить, он назвал место их укрытия в песках – древнее городище. Эскадрон скрытно подошел к нему, несколько бойцов взобрались на стены и закидали банду гранатами, а остальных зарубили в конной атаке.

В числе пленных оказался бывший белый офицер, и когда мы с комиссаром стали его допрашивать, он под условием сохранения жизни сообщил ценную информацию. Готовится нападение крупного басмаческого отряда на железнодорожную станцию в Моллакаре, где сосредоточены запасы зерна и хлеба. Расположили полк неподалеку у соленого озера, на станции устроили засаду и, выслав в окрестности разъезды, стали ждать. Спустя неделю на рассвете прискакал разведчик с донесением – из Каракумов идет отряд. На станцию дали сигнал, выдвинулись на исходные позиции.

Как только басмачи ворвались на станцию и там заработали пулеметы, шашку наголо и даю команду «В атаку, марш-марш!» Убитых с ранеными насчитали три сотни, еще одна сотня попыталась уйти в Каракумы, но была расстреляна с барханов пулеметным заслоном.

Имелись потери и в полку. Семнадцать бойцов погибли, сорок два получили ранения, но станцию и запасы хлеба мы сохранили.

– Да, боевая у вас биография, Михаил Дмитриевич. Есть что вспомнить, – переглянулись гости[110].

А когда закурили по предложенной Соколовым душистой папиросе, во двор дома на буланом жеребце въехала девушка. Ослепительной красоты, тонкая и загорелая. На наезднице была светлая кофточка, галифе и сапожки для верховой езды.

Спешившись, поднялась на террасу, где была представлена гостям. Она оказалась старшей дочерью хозяина, Верой. И в душе Александра возникла давно забытая песня: «Ты ж мая, ты ж мая перепелка». Знакомство вскоре переросло в дружбу, а затем в любовь, чему Михаил Дмитриевич не препятствовал.

Краском стал часто навещать Поспеловых, они с Верой ходили в кинематограф и нередко наперегонки скакали по бескрайней степи, над которой в высоком небе плыли молочные облака. Закончив педагогическое училище, девушка преподавала русский язык и литературу в одной из местных школ и нередко читала Александру стихи Пушкина, Лермонтова и Блока.

В начале 1933 года Президиум ЦИК наградил Ковалева только что учрежденным орденом Красной Звезды, в следующем – Красного Знамени, а коллегия ОГПУ – именным оружием, пистолетом «Браунинг», и посеребренной шашкой – «За самоотверженную работу по охране границы».

Спустя год последовал вызов в Москву, куда Александр убыл вместе с молодой женой, ставшей ему подругой жизни.