Почему бы моральному индивидууму совершенствоваться иначе, нежели физическому? Разве в действительности они не одно и тоже? Всего менее следует упускать из виду единство нашей природы. Не целый-ли человек думает, чувствует и желает? Мы, все конечно, называли бы глупостью желание уничтожить желудок на том основании, что он может склонить нас к обжорству и пьянству, потому что последствия здесь непосредственно очевидны, но эта глупость лишь удобопонятнее, но не больше, чем желание уничтожить эгоизм. Ни одна человеческая склонность не должна быть подавляема; все их нужно развивать равномерно, хотя и сообразуясь с их важностью. Человечество состоит из индивидуумов, и его достоинство определяется степенью их пригодности.

Мы не скрываем от себя, что воспитание, которое мы здесь отстаивали, также имеет свои темные стороны. Самостоятельные характеры, которые из него получаются, труднее поддаются управлению, но зато они могут лучше управлять собою. Сам себе голова (Selbst ist der Mann), гласит старинное изречение, которое одинаково далеко, как от низкого себялюбия, жертвующего чужим благом собственному, так и от тщеславной самоотверженности, приносящей собственное благо в жертву ничтожным целям. Только сознание своей самостоятельности дает нам правильный масштаб для определения нашего отношения к миру. Какая ему польза в обыденном сострадании, которое никогда не поднимется до великого спасительного дела? Что ему в чрезмерной доброте, которая потому-то и чрезмерна, что она доброта слабости, а не силы и на которую поэтому нельзя положиться?

Как часто слышим мы возгласы родителей: с нынешними молодыми людьми нельзя ни за что взяться! Им и в голову не приходит, что они сами воспитали их для бесполезности. Они дали им вырасти без идеалов или выставили перед ними идеал, лишенный плоти и крови. Руководство морали ничего не может сделать, в то время, как для воспитания, за бесконечно малыми исключениями, возможно все. Правильно воспитанный человек делает не мало ошибок, но он не погибает в своих заблуждениях. Он всегда стремится, по возможности, исправить то зло, которое он сделал, и охотно берет на себя последствия своих ошибок, как единственную искупительную жертву, которую он признает. Он не может действовать иначе, ибо воспитание сделало это его второй натурой. Свои недостатки он видит ясно, потому что его сознание так же мало затемнено сверхчеловеческим идеалом, как и его совесть. И так как в своих недостатках он видит лишь препятствия на своем пути к счастию, то он стремится посильно устранять их, не гоняясь за совершенством, о котором он знает, что оно недостижимо. Поэтому он не высокомерен, но и не принижен. Ему достаточно сознания, что его хорошие свойства перевешивают дурные, и всегда без принуждения он может выдавать себя за то, что он есть. Его счастье покоится на богатом развитии его индивидуальности, объемлющей любовью все человечество и только посредством большого количества таких индивидуумов мы можем подвинуть вперед род человеческий: светильник, освещающий этот путь, называется правдивостью.

Кто назовет парадоксальным это рассуждение, тот нас не понял. Мы знаем так же хорошо, как и он, что эгоистом называют лишь себялюбивого в дурном смысле. Но мы добиваемся, чтобы, говоря в данном случае о себялюбии, осторожнее обращались с термином эгоизм, злоупотребление которым вытекает из воззрений, несовместимых с воззрениями нового времени и до такой степени сбивающих с толку, что некоторые, сами того не замечая, делаются лицемерами по отношению к самим себе. Ничто духовное не должно подвергаться окаменению; то же самое следует сказать и относительно словоупотребления.