Елена была медным проводом, по которому передавался импульс. Она проводила электрический заряд в нас, чтобы мы засияли как московские проспекты. Она предлагала нам новое тело – гордое, городское.

Я думаю о понятии «величие». В конце концов, Еленина история объясняется им. Она скучала от всех беларусских вопросов. Думаю, желание критически осмыслить историю казалось ей разновидностью мелочности. Говорить на языке, которого не знают в Москве, произносить слова, принесенные из деревянной и темной вёскі, бравировать отличной от метрополии фонетикой – кто способен на такое? Не знавшая беларусского языка, не любившая беларусской литературы, Елена не ощущала, что что-то теряет. Ей хотелось принадлежать к огромной, пусть и неродной, стране.

В истории семьи Елену интересовали выдающиеся личности: муж бабушкиной сестры Серафимы, баптистский проповедник, в честь которого названа улица в Гданьске, – вот и все. Она не пыталась узнать о других родственниках, не оставивших столь заметного следа, не соединяла их биографии с историей территорий, на которых эти люди жили – просто начала новую главу. Елена и Тамара жили по канонам советской памяти: короткой, всеобщей, а не личной, сконцентрированной на достижениях, а не трагедиях и потерях.

Я хочу увидеть Гродно Елениного детства и юности – его высокие деревья, его машины и автобусы, магазины и ноябрьские демонстрации, скользкие тротуары и пышные симметричные клумбы. Это и мой город тоже: мне досталось многое из того, что знала Елена. Я помню, как выглядела Советская площадь до реставрации, как мимо автобусных окон проплывал белый фонтан, скрытый в тени огромных лип и каштанов. Фарный костел венчала серебристая жестяная крыша вместо теперешней бирюзовой, а у Старого замка не было никаких куполов и башен – только суровые охристые стены.

Я снова, как делала уже много раз, просматриваю подборки старых фотографий, ищу инстаграм-аккаунты[8], в которых анонимные энтузиасты обращают вспять время. Там более узкие улицы, там густо растут деревья, сплетаясь кронами, и там стучат каблуки ее туфель – Елена торопится в университет, Елена возвращается домой, Елена идет на работу, Елена возвращается, Елена едет в больницу. На этот раз возвращения нет.

Поэтому вспять, вспять, вспять.

Я хочу увидеть наш с Еленой город до того, как он стал нашим, до того, как кто-либо из нас появился на свет. Гарнизонный костел возвышается над Фарным. Разрушенный мост лежит в реке, словно позвоночник доисторического животного. Взрывают и строят. Шрапнель и задники фотоателье. Портянки и запонки. Кровь и ягодный сок, стекающие из уголка рта. Я переключаю картинки, словно двигаю челюстями. Раз-раз-раз – и картинки из разных времен раскрошены и слиты в одно целое. Я кормлюсь прошлым так же, как раньше – случаями из багрового учебника Розенталя.

Мы никогда не обсуждали архитектуру. Догадываюсь, что ей нравились старые стили: ренессанс, маньеризм и барокко, а еще неоклассицизм и ампир в их более давнем, европейском изводе. Не знаю, как Елена относилась к советскому ампиру – пышным чиновничьим вотчинам, рядом с которыми всегда было открытое пространство. Невыносимо долго идешь под нависающей тенью учреждения, и, как сверчок из присказки, знаешь свой шесток, – таков был смысл этой обширной пустоты. Прежде чем войти, пожираешь эти колонны глазами. Шаг, шаг, еще шаг – а вход все так же далеко, словно кто-то отодвигает от тебя заветное здание.

Елена соединяла тело, пространство и роль, я же разъединяю. Мне хочется рассмотреть советскую улицу как бытовое пространство, пейзаж обыкновенного человека. Улица – нить жизни. Она вшивается во все воспоминания, она устанавливает отношения с идущими по ней людьми, влияет на жилища, чьи окна глядят на спроектированный по генплану ансамбль.

Я хочу просмотреть старые путеводители по Гродно, наборы советских открыток и фотографии, которые продают коллекционеры. Возможно, сравнив несколько перспектив, несколько визуальных историй – официальную государственную, Еленину и чью-то еще частную – я увижу наш общий город по-новому. Вдруг здесь окажется ключ к пониманию того, как Елена мыслила свои корни, как видела свою культурную и духовную генеалогию?

На «Аукционах Беларуси» нахожу странные, поражающие меня немецкие открытки. Они изображают разрушенный мост через Неман. Текст, напечатанный жизнерадостным туристическим курсивом, гласит, что мост взорвали отступающие войска Российской империи. Я пытаюсь разобрать слова на обороте. Немецкие фразы, написанные синим химическим карандашом, неразличимы. Линии вздымаются и опадают, как на кардиограмме. Одна открытка отправлена в Любек, другая – в Баден-Баден. Почему они, подписанные из Гродно в Германию, оказались на беларусских аукционах? Скорее всего, их не успели отправить. Жизни обрушились, как и тот мост, что был превращен в хвастливую открытку.

Эти открытки стоят довольно дорого – дороже, чем оригиналы фотографий того же периода. Вероятно, потому, что в данном случае их «открыточность» является дополнительным сообщением. Удивление вызывают не только эти изображения сами по себе, но и форма их существования. Война, которая в письмах домой обычно очищается от крови, в этой открытке обнаруживает свою суть. Взгляните на этот разрушенный мост в далеком-далеком городе. У нас есть несколько ракурсов: с одного берега Немана и другого, с холма и его подножья. Вы можете выбрать классическую картинку, где на фоне моста вид на город, а можете взять более абстрактную, демонстрирующую линию слома.

Чем больше исторических журналов, блогов и форумов я читаю, тем сильнее вижу сходства их тона с Елениным. Торжественность, которую во многих пробуждает история, у Елены, однако, была связана с матерью. После смерти Тамары эти отношения сделались чем-то вроде мифологии: прекрасная и великолепная, Тамара стала не живым человеком, но образом. В искусстве Елену часто интересовало то, что было связано с ее семейной динамикой: книги про умных, любящих и жертвенных родителей, фильмы про одиноких, живущих с матерями людей.

Моя мать верит в «проигрывание мистерий». Это значит, что человеческие судьбы повторяют некий божественный узор, изначальные, исполненные великого значения истории. Для матери «мистерии» имеют сакральный, магический смысл. Елена, далекая от религии, описывала свою жизнь с матерью в схожих терминах. Ее радавод[9] начинался с рождения Тамары. До Тамары не было никого.

Я пытаюсь разглядеть Елену с помощью всех доступных мне инструментов и механизмов. Я прикладываю разноцветные стеклышки антропологии, социологии, истории, психологии, расстегиваю пуговицы, веду скальпелем, работаю киркой и лопатой. Я хочу добыть Елену из чужих книг, вырастить в пробирке, нарисовать и достать из-под земли. Мне мешает собственный язык, эклектичный, мечущийся, запятнанный журналистикой и соцсетями, обращениями в госорганы и уклончивой банальностью смол-токов. Я пытаюсь остановить это раздваивание, растраивание, четвертование, но разрыв только углубляется.

В моем детстве мать подолгу читала мне вслух. Она не любила трагичные безвыходные истории, поэтому старалась предварительно просмотреть текст, прежде чем прочесть его мне. У Андерсена подобного было много, поэтому вскоре книга исчезла из нашего вечернего обихода. Но я продолжила читать ее сама, отыскивая в оглавлении самые печальные названия. В астрологическом календаре за 2005–2006 года было сказано, что Андерсена зачали на кровати, сделанной из досок старой гильотины – это, мол, и предопределило его упорный интерес к смерти.

В астрологических календарях часто разбирали судьбы писателей. Это были обстоятельные, многословные статьи, в которых жизнь излагалась двумя параллельными историями – биографической и астрологической. Соединения планет, углы и восходящие градусы накладывались на болезни, переезды, разводы и ссылки. Эдгар По, Гоголь, Булгаков – эти писатели, по словам автора календаря, были отмечены загробным также сильно, как и датский сказочник Андерсен.

Мать, опираясь на информацию из астрологической литературы, считала, что предметы, связанные со смертью, вредны. Они способны подавить жизненную силу человека, отравить его апатией и печалью, привести к затруднениям в карьере, болезням и романтическим неудачам.

Тетя Ирина и моя мать исповедовали одну религию, но понимали ее по-разному. Даже в том, какие именно вещи символизируют смерть, они расходились. Дома у Ирины я видела букет багровых искусственных роз. Меня зачаровали их бархатистые лепестки с каплями эпоксидной смолы, имитирующими росу. Я умоляла купить домой такой же прекрасный букет, но мать ответила, что искусственные цветы годятся только для кладбищ.

Сейчас мать рассказывает о своих прошлых жизнях. Я держу телефон перед лицом, показывая, что занята, но она продолжает говорить. Недавно одна шаманка увидела, что в предыдущем воплощении моя мать была повитухой. Родился ребенок с инвалидностью, в деревне обвинили ее. Повитуху забили камнями и прогнали. Она умерла от голода и ран.

«Нужно научиться чувствовать. Мы с детства учились математике, физике, химии, пытались понять рациональные основания, но не видели этот ментальный бульон, в котором мы все плаваем, в котором взаимосвязаны. Я давно в этих квантовых разборах. Меняюсь я – меняются и в роду вот эти линии», – уверенно говорит мать.

Эти рассказы заставляют меня замирать. Я не пытаюсь представить, каково это – поверить в свою прошлую жизнь, увидеть ее образ и усвоить ее урок.

Медсестра Пенни Хоукинс Смит, ведущая блог о работе в хосписе, тоже верит в реинкарнацию. Ее контент выглядит взвешенно и убедительно и не сконцентрирован на эзотерических толкованиях – она рассказывает о физиологических процессах, из которых складывается умирание, развеивает частые страхи и развенчивает заблуждения, подсвечивая то, как традиции и культура сформировали для нас смерть и как двойственно это влияние (с одной стороны – облегчает и направляет переживание потери, с другой – ограничивает индивидуальные проявления горя).

Может ли биглиха Бэтти, которую мы взяли на передержку в день Елениных похорон, быть связанной с путешествиями душ? По словам предыдущего владельца, ей около пяти лет, однако обвисшие соски, бородавки и коричневатые зубы с темной каймой у десны говорят о том, что собака может быть куда старше. Так или иначе, она появилась на свет задолго до смерти Елены, а значит, не может быть вместилищем ее сознания. Однако привычки Бэттиного тела, ее любовь к обстоятельности и комфорту, а также тоска по любви не позволяют расстаться с надеждой. Если не реинкарнация, то, быть может, послание?

Что-то было не так в тоне, который появился после Елениной смерти у тех, кто ее знал. Я слышала его на похоронах и после, и он был не похож ни на нее, ни на то, как говорили с ней. Умереть – это стать предметом. Предмет передвигают, обнажают, разрезают и сшивают, одевают, относят, кладут – и все это происходит так, как хочется другим. Неверующую Елену принесли в церковь и отпели. Женщина, сообщившая мне о похоронах, сказала, что заплакала, когда Еленино тело окропили святой водой. «Как будто покрестили». Еленина подруга думала похожее – она считала, что в тот день Елена, имевшая сложные отношения с богом, наконец с ним примирилась.

Среди Елениных вещей я нашла бланки для заказа заупокойной службы. Рядом лежали конверты с короткими отчетами от монастыря – значит, Елена связывалась с ними, и не раз. Она выбрала далекое место под Минском – не церковь по соседству, куда можно зайти по дороге с работы. Она отправляла бланки с именем и датами жизни своей матери в неизвестное, непредставимое – как будто писала в небо, где вряд ли кто-то услышит и ответит. Но вдруг?..

«Разрезы сшивают, вытекшую кровь утилизируют. Телу придают правильный анатомический вид», – пишут на сайте магазина ритуальных товаров. Это еще одно из определений смерти, не хуже и не лучше других.

Я включаю Еленин ноутбук и еще раз просматриваю файлы. Их оказывается мало, и они ничего не прибавляют к Елениному образу. Это электронные книги, которые мы с ней обсуждали, и несколько художественных фильмов. Тогда я открываю «Одноклассники». На Елениной стене никто не написал о смерти. Ей продолжают приходить уведомления из встроенных онлайн-игр и тематические праздничные подарки.

История браузера, переписки, одна VHS-кассета и несколько дисков – вот все, во что я могу вцепиться в поисках ответов.

На «Аукционах Беларуси» я снова смотрю лоты, связанные с Гродно. Потом открываю пейзажи из категории «Искусство. Антиквариат». Особенно меня интересуют картины, написанные в советское время. Скучные любимые виды, неброские тоскливые цвета, переслаивание белилами. На такое смотришь, посильнее сощурясь – необходимо напрячь все чувства, чтобы разглядеть, где кончается снег и начинается небо. Беларусский пейзаж учит тому, что все связно. Он побуждает взгляд работать: вычленять скромные акценты, сравнивать и припоминать. Чем больше я смотрю, – внимательно, сконцентрировано, выделяя особенности и детали – тем более сложной мне кажется природа. Без моря и гор, без скалистых выступов и бурных бирюзовых рек, без теплого и мягкого климата, она тоже прекрасна.

Что в этом было для Елены? Каким взглядом она смотрела на ландшафт, который видели и ее безымянные прадеды и прапрадеды, прабабки и прапрабабки – и дальше, дальше, в самую глубь веков?