Жылі дзед і баба. І была ў іх дачка Алёнка. Ды ніхто з суседзяў не называў яе па імені, а ўсе звалі Крапіўніцай.

– Вунь, – кажуць, – Крапіўніца сваю Сіўку павяла пасьвіць.

– Вунь Крапіўніца з Лысуном у грыбы пайшла.

Толькі і чуе Алёнка – Крапіўніца ды Крапіўніца…

Прыйшла яна аднойчы дадому з вуліцы і скардзіцца матцы:

– Чаму гэта, мамка, ніхто мяне па імені не называе?

Маці ўздыхнула і кажа:

– Таму, дачушка, што ты ў нас адна: няма ў цябе ні братоў, ні сясьцёр. Расьцеш, як тая крапіва пры плоце.

Когда мы с Н. покупаем подержанную машину, мои садовые планы становятся интереснее и смелее. Можно поехать в Смолевичи, припарковаться между супермаркетом «Евроопт» и строительным «Мастак», купить мешок кислой почвы для голубики, пластиковые продолговатые ящики для рассады и концентрат конского навоза в большой бутылке, а потом заглянуть во дворик, где продают саженцы. Я беру еще один сорт голубики, на этот раз высокорослой, черную смородину и малину. Присматриваюсь к деревьям. Почти все они плодовые. Если хочется декоративных, можно поехать дальше: в маленький питомник женщины по имени Анна, которая растит многолетники на участке в садовом товариществе «Дубки», на Комаровку или в садовый центр «Мега», чьи посты я лайкала изо дня в день, огорченная невозможностью добраться туда на общественном транспорте. Я могла бы поехать и совсем далеко, без всякого рационального оправдания – просто затем, чтобы вживую посмотреть, как индивидуальные предпринимательницы из вайбера растят сотни своих прекрасных роз.

Мне нравится быть за рулем, ездить даже бесцельно – просто перемещаться в пространстве, наслаждаясь сменой вида за окном. Я люблю долгие поездки, во время которых мы с Н. слушаем аудиокниги и останавливаемся на заправках, чтобы выпить кофе или съесть по хот-догу. Я люблю заправки, сияющие цифровыми экранами и набитые разнообразными товарами, где мрачные металлические канистры защитного цвета соседствуют с зефиром «Чаровей».

У Елены никогда не было ни машины, ни водительского удостоверения. Она полагалась на расписание городского транспорта, изредка прибегая к междугородним и международным рейсам. Этого было достаточно – ей не нужно было перевозить тяжелые крупные саженцы, палатку, собак или детскую люльку. У нее не было никаких оснований хотеть машину – тем более что у женщин ее поколения водить было не особенно принято.

Я думала: она не помещалась в учительницу, она загнала себя в чулан и ограничила. Теперь думаю: умеренность. Связь тела и места. Соответствие того, что ты способна собой заполнить, и слова, это называющего. Елена была учительницей. Учителем – говорила она сама о себе. Учитель и друг – эти слова Елена использовала преимущественно в мужском роде. Если выбирала женский, то имела в виду другой оттенок значения. Менее серьезный и важный. Мне не хотелось показаться несерьезной, поэтому с ней я тоже говорила в мужском. Уже взрослая, я продолжала быть во власти ее суда.

Несколько раз я говорила Елене, что считаю ее частью своей семьи. Мне не было ясно, что делать после этих слов. Казалось, что для их закрепления нужно больше пространства: мы, вечно сидящие в комнате друг напротив друга, должны были выйти на короткую прогулку до магазина, отправиться в кинотеатр на случайный скучноватый фильм, поскользнуться на гладком голубоватом льду, вспотеть до овальных пятен на спине и под мышками, подставить себя большому миру и посмотреть, что из этого выйдет. Для родственной близости, как я ее понимаю, нужно было увидеть телесную неловкость, уязвимость и простоту друг друга. Но мы продолжали сидеть в ее гостиной, разделенные накрытым столом, и я называла ее только Еленой Ивановной, никогда не Еленой, и она ни разу не видела меня ни в пижаме, ни без макияжа, ни с давно не мытыми волосами.

Мысленно я, как и криминальная красавица с похорон, называла ее второй мамой. Конечно, это было неточным – сложно сравнить ежедневную многолетнюю заботу и нечто такое, что состоит в основном из разговоров, одолженных книг и распечаток стихотворений, на которые задавалось написать отзыв. Тогда я не знала слов «значимый взрослый». Сейчас знаю, но мне не слишком хочется их использовать – безличные и сухие, они хороши для книг по психологии, но неуместны в моей памяти о Елене. То, что нас связывало, противостояло безличности – будучи ученицей и учительницей, мы смогли создать то, что выходило за пределы ролей. Когда после смерти своей матери она позвала меня в гости, она не была учительницей. Серое лицо, черные круги под глазами и глубокие складки у носа – я не узнавала ее, притихшую и потерявшуюся, не узнавала квартиру, неубранную, пахнущую, полутемную от перегоревших лампочек.

Ее смерть не сделала того же с моим лицом. Я, в отличие от нее, не задумалась о самоубийстве и вере в бога. Но я думаю о самой Елене. Мысли о ней приходят чаще, чем об отце или дедушке. Она настоящая – я помню сладковатый, но серьезный запах ее парфюма, оттенок губной помады, которую она всегда носила, и перламутровый лак для ногтей, который появлялся время от времени. Отец существует для меня в рассказах матери, дед – в оставленных им записях, которые я перечитываю в последние годы.

Мне снова снится Елена, точнее, написанная ею книга. Разбирая бумаги, я нахожу зин – вручную переплетенную стопку листов с рисунками и текстом. Стихи повествуют о маленькой мышке, изменившемся городе и различении андроидов и людей. Лукавая и телесная, как «Гаргантюа и Пантагрюэль», исполненная неонового сияния технологий и нежности детской сказки, история обескураживает меня. Она отсылает к давно знакомому: к повседневным страхам, большим и малым, невозможной физике магии и крепких ночных снов – но в то же время ни на что не похожа. Я смущена откровенностью и натуралистичностью этого текста, его неожиданной телесной свободой, его игривостью и нахальством. Мне стыдно читать про эту волшебницу-мышку, которая, в отличие от роботов, наслаждается своим телом, но я борюсь с этим чувством. Оно – знак того, что я смотрю на Елену как на мать.

Я боялась ее разочаровать. Поэтому мне не приходило в голову учиться плохо – даже в грустные месяцы, когда по ночам я читала все подряд, чтобы понять, зачем люди живут на свете, но все равно не понимала; когда смотрела все части «Пилы», не зажмуриваясь, потому что решила, что должна перестать быть слабачкой. Вероятно, из-за нее я захотела заниматься писательством – из сонма детских увлечений выбрала то, что объединяло нас с Еленой, что можно было обсуждать в ее заваленном бумагами кабинете.

Мои одноклассники не любили Елену. Многие ученики предыдущих лет тоже: записи старых гродненских форумов, которые я читаю, причисляют ее к трем самым «тяжелым» учителям. О ней, химице и биологице никто не сказал доброго слова – разве что то, что по окончании школы все разногласия будут уже не важны. Ее первые выпуски, наоборот, были с Еленой близки. У одних она была классной, у других вела русский и литературу, третьи вообще у нее не учились, но приходили на литературные вечера и капустники, о которых наслушались от товарищей. Молодая учительница, высокая, в красивом длинном платье, читавшая столько всего, уверенная в идее, что литература, если ее правильно понять, всех спасет, – Елена притягивала школьников.

В сущности, я сопротивлялась настоящей уязвимости не меньше, чем Елена. Вопросы, которые мучают меня на ее счет, наверняка были и у нее ко мне. Вот я делаю двухминутную зарядку от холки и венериных колец. Вот я съедаю на завтрак тарелку сырных чебуреков с кока-колой. Вот мои болящие колени, напряжение в челюсти и истонченная после лазерной коррекции сетчатка. Вот моя любовь к американским драмам периода восьмидесятых и девяностых, вот моя любовь к броской сексуальности, интригующей музыке и загадкам. Вот моя наивная душенька, вот мое обнаженное глупое местечко. Елена обо всем этом не знала.

Я присматриваюсь к своему способу письма, к стилю, который проступает в композиции, и к тону рассказывания. Я вижу, что вью гнездо: компоную крупное с мелким, надежное с хрупким, серьезное со вздорным. Я соединяю ветви и обрывки полиэстеровой белой веревочки, растянутую резинку для волос и собачью шерсть, сухую траву и экстратонкую зубную нить. Абрис гнезда выделяется со временем. Конечная форма зависит от мелочей. Я сплетала себя из матери и Елены, из телевизора и книг, и беларусского и русского, из Гродно, Минска, Озерницы и моей теперешней деревни. Елена была металлическим прутом, воткнутым в землю. Я вилась на ней, словно горох. Живучая и простая.

Мне нравятся садовые метафоры: они позволяют связать мое прошлое и настоящее, увидеть все эти истории со стороны. Вместо людей – растения и предметы садоводческого обихода. Я, вооруженная рыхлилкой и лопатой, что-то переношу на первый план, что-то прячу подальше, а что-то и вовсе выпалываю – это сорняки. В тексте, как и в саду, невозможно без композиции.

Все начиналось с крупных и броских растений. В первый год я посадила можжевельники, ель, розы и лилии, затем – туи, пионы, вейгелу и чубушник. Этим летом роз, пионов и лилий стало больше, рядом с ними вытянулись гортензии, клематисы, каллы, ирисы, юкки, гладиолусы. В конце августа появились первые злаки и невысокие, бордюрные растения: бадан, овсяница, осока. В сентябре я заказала мордовник, дербенник, пеннисетум, котовник, кровохлебку, перовскию и мискантус. Вытянулись длинные стебли дельфиниума и монард. Затрепетали на ветру игольчатые листья тамарикса. Эрика дарленская обосновалась рядом с можжевельником и лилиями.

В середине сентября у меня начинают ныть колени – признак того, что воздух уже слишком холодный и нужно перестать ходить с голыми ногами. Я тяну, не отказываюсь от платьев.

В начале месяца зацвела розовая паукообразная нерине, на этой неделе – белая с фиолетовой серединой иксия. Комариха, пища́, подбирается ближе. Варя дергает лапами во сне.

Скоро будет весна. Первая весна без Елены.