Как уже говорилось, большевики в решающей степени связывали свои надежды на построение социализма в отсталой России с победой революции пролетариата в высокоразвитых странах Запада. Именно на неизбежности мировой революции строились все их расчеты: только она одна, как представлялось, могла обеспечить социалистическое будущее Страны Советов. «Если смотреть во всемирно-историческом масштабе, — отмечал Ленин в марте 1918 г. на VII экстренном съезде РКП(б), — то не подлежит никакому сомнению, что конечная победа нашей революции, если бы она осталась одинокой, если бы не было революционного движения в других странах, была бы безнадежной»[239].

В системе нравственных и мировоззренческих координат, в которой действовали российские левые радикалы, Советская власть в России составляла лишь часть огромного целого — мировой социалистической революции, победа которой казалась близкой. Для них не существовало понятия победы социализма в одной стране. Они его попросту отвергали, ибо были прежде всего интернационалистами. «Если мы взяли все дело в руки одной большевистской партии, — говорил Ленин, — то мы брали его на себя, будучи уверены, что революция зреет во всех странах, и, в конце концов… международная социалистическая революция придет»[240].

Конечно, большевиками двигал в первую очередь революционный романтизм: кризис капиталистической системы, усугубленный всемирной войной, они принимали за ее отмирание. Однако в основе их представлений о мировом характере социалистической революции лежали все же реальные факты. Ведь с переходом капитализма в империалистическую стадию завершилось формирование мировой хозяйственной системы, капиталистический рынок непосредственно и опосредованно подчинил себе всемирную экономику, превратив ее в единое целое; в этой связи построение социалистической экономики в какой-либо отдельной, а тем более отсталой стране при отсутствии мировой революции или по крайней мере революций в наиболее развитых империалистических странах обрекалось на поражение.

Исходя из этой концепции, большевистская партия определяла направления внутренней и внешней политики Советской России. В ожидании мировой революции большевики даже пытались первое время после захвата власти, невзирая на полное разложение армии и экономическую разруху, с одной стороны, и мощь германских вооруженных сил — с другой, уклониться от признания факта, что Россия войну с Германией проиграла. Война империалистическая должна была, с их точки зрения, в самое ближайшее время перерасти в гражданскую в мировом масштабе, и победу в этой войне должен был одержать мировой социализм. У них не было, правда, сил для того, чтобы сразу же после Октябрьского переворота осуществить экспорт революции в другие страны путем «революционной» войны против империализма, хотя о неизбежности и желательности таковой Ленин говорил еще в 1915 г.[241] Поэтому они на первых порах старались подтолкнуть мировую революцию, активно используя для воздействия на международное рабочее движение даже мирные переговоры с державами Четверного союза в Брест-Литовске (ноябрь–декабрь 1917[242] — март 1918 г.). Иначе они и не могли в то время поступить[243].

Представления большевиков о неизбежности мировой революции столкнулись, однако, в Брест-Литовске с жесткой реальностью: австро-германский империализм грозил раздавить Советскую власть. Результатом этого столкновения стал Брестский мир — первое тяжелое поражение большевистского курса на подготовку мировой революции. Новое поражение («гигантское, неслыханное»[244]) принесла война с Польшей в 1920 г. Красной армии не удалось прорваться в Европу и разжечь там революционный пожар. А именно к этому стремились большевики, рассматривавшие польскую кампанию как долгожданный переход от оборонительной войны со всемирным империализмом (имеется в виду борьба с интервенцией) к наступательной[245]. Осуществление мировой революции вновь было сорвано. Однако и это не поколебало веры Ленина, Троцкого и их соратников в грядущий всемирный пожар. «Основная политика наша осталась та же, — подчеркивал Ленин на IX Всероссийской конференции РКП(б) в сентябре 1920 г. — Мы пользуемся всякой возможностью перейти от обороны к наступлению… Мы говорим, что революция может быть создана только усилиями передовых рабочих передовых стран. На этот счет не было никогда тени сомнения ни у одного сознательного коммуниста… Несмотря на полную неудачу первого случая, нашего первого поражения, мы еще раз и еще раз перейдем от оборонительной политики к наступательной, пока мы всех не разобьем до конца»[246]. Рижские переговоры представителей России и Польши (октябрь 1920 – март 1921 г.) убедили большевиков лишь в одном: мировая революция затягивается, ждать ее придется не месяцы, а годы. Данное представление способствовало принятию новой экономической политики, направленной на стабилизацию экономического и политического положения страны, упрочения связей коммунистической партии с крестьянством. И все это по-прежнему в ожидании мировой революции, в целях подготовки к будущим «революционным» наступлениям[247].

Несмотря на явные неудачи, общий стратегический курс большевиков, таким образом, оставался практически неизменным. Они маневрировали в области тактики, временно отступая на извилистом пути борьбы за всемирный социализм.

Но они ошиблись в своих надеждах. Соответственно, несостоятельным оказался и их другой не менее важный тезис — о возможности социалистического прорыва империализма в слабом звене. Реальное развитие обстановки в мире не соответствовало теоретическим схемам революционного романтизма. Империализм не стал последней фазой капитализма, кануном социалистической революции пролетариата. Он устоял и даже нашел в себе силы для нового динамичного восхождения. Рабочий класс Запада продемонстрировал свою неподготовленность к социалистическому перевороту. Мировой революции не получилось. Особенно знаменательным в этой связи стало поражение германского пролетариата в октябре 1923 г. Многие в руководстве РКП(б) восприняли тогда это событие как новое свидетельство того, что мировая революция оттягивается на долгие годы[248].

В этих условиях большевики оказались один на один перед грандиозной задачей хозяйственного строительства. В то же время все труднее становилось оградить партию от проникновения людей, не способных к творческой работе. В годы гражданской войны зачастую приходилось принимать в партию каждого, кто самоотверженно боролся за Советскую власть. Ситуация еще более осложнилась после окончания войны. Ленин с тревогой отмечал настоящий напор со стороны тех, кого охватывал гигантский «соблазн вступления в правительственную партию»[249]. В 1922 г., согласно данным общепартийной переписи, 92,7% членов РКП(б) были фактически полуграмотными[250]. Ситуация усугублялась тем, что в России не сформировалось гражданское общество; подавляющее большинство населения составляло малограмотное крестьянство, а отсталый рабочий класс был неспособен организовать производство. Диктатура пролетариата на практике обернулась диктатурой пролетарской партийно-советской номенклатуры. Буржуазия была уничтожена, несмотря на то что как класс-организатор производства далеко не исчерпала своих прогрессивных потенций, а рабочий класс был не в состоянии занять ее место. Образовавшийся в системе управления вакуум, естественно, стала заполнять бюрократия — пролетарские чиновники, все более отражавшие наряду с социальными чувствами бедняцких масс города и деревни свои собственные корпоративные интересы. Слепая, привыкшая подчиняться масса нашла в них своего диктатора. Пресечение капиталистического развития России привело, таким образом, к созданию общества не посткапиталистического, а альтернативного капитализму. Уже в силу этого социалистическим такое общество быть не могло. Ведь основным элементом посткапиталистического социализма с развитый гражданским обществом (по крайней мере теоретически) является общенародная собственность на средства производства. Россия же оказалась отброшенной в эпоху так называемого восточного деспотизма[251]: характерной чертой альтернативной капитализму формации стала собственность государственная, точнее — государственная, безрыночная монополия на все сферы общественно-экономической жизни, своего рода современный аналог системы древневосточного образца. Эта монополия, элиминирующая право частной собственности, неотвратимо закрепляла особые права бюрократии, поскольку только обширная армия чиновников могла обслуживать ее интересы. Партийно-советская, пролетарская бюрократия обрела своего лидера. Им стал Сталин. Раз созданная, эта система начала неудержимо саморазвиваться, убирая тех, кто вставал на ее пути.

Новая ситуация в мире и СССР (спад революционной активности рабочего класса в странах развитого капитализма и становление бюрократической модели власти в Советском Союзе) привела к глубокому политическому и идейному кризису в большевистской партии. Часть руководящих работников РКП(б) — искренних революционеров, внесших свой вклад в победу Октябрьской революции, но продолжавших ждать от нее иного развития событий, — стала ощущать беспокойство по поводу внешних проявлений процесса стабилизации бюрократической системы (усиление внутрипартийного централизма и уничтожение остатков демократии, рост и официальное закрепление привилегий партийно-советского аппарата, концентрация власти в руках Секретариата и Оргбюро ЦК и т. п.). Среди них были и Ленин, и Троцкий. Но Ленин, будучи болен, с начала 1923 г. отошел от руководства партией и страной. В январе 1924 г. он умер. Рвавшаяся к неограниченной власти бюрократия направила свой удар против Троцкого.

Первым шагом в ее борьбе стало тайное оформление блока трех других членов Политбюро — Зиновьева, Каменева и Сталина, каждый из которых в отдельности не мог конкурировать с Троцким ни по степени популярности в широких массах, ни по уровню теоретической подготовки. Воспользовавшись болезнью Ленина, «тройка», стремившаяся к изоляции Троцкого, по существу, блокировала возможность демократического принятия решений в высших органах партии. Одновременно в РКП(б) и Коминтерне была начата (сначала весьма осторожно и закамуфлированно, а затем открыто) кампания по его дискредитации. В ходе августовского (1924 г.) пленума Центрального комитета состоялось совещание группы единомышленников[252], на котором был образован так называемый «исполнительный орган» антитроцкистской фракции — «семерка» в составе Зиновьева, Каменева, Сталина, Бухарина, Рыкова, Томского и Куйбышева. Кандидатами в этот внеуставный, откровенно фракционный орган стали Дзержинский, Калинин, Молотов, Угланов и Фрунзе. По сути дела, «семерка» узурпировала прерогативы высшего органа партии: она предварительно обсуждала те же вопросы, которые затем выносились на заседание Политбюро. Как пишет В. Надточеев, «все это делалось для того, чтобы, придя на заседание Политбюро, быть готовыми к единодушному отпору Троцкому и выступать с единым мнением по обсуждавшимся вопросам»[253]. Были усилены и публичные нападки на Троцкого, причем в вину ему все чаще начали ставить его прошлые, дооктябрьские разногласия с Лениным. В январе 1925 г. Троцкий было снят с постов наркома по военным и морским делам и председателя РВС СССР.

С другой стороны, в руководстве партии возникли серьезные разногласия относительно перспектив дальнейшего «социалистического» строительства. Отсутствие мировой революции все настоятельнее выдвигало вопрос: возможно ли построение (победа) социализма в СССР в условиях капиталистического окружения? Особую остроту эта проблема приобрела в середине 20-х гг., уже после смерти Ленина.

К ее разрешению у Троцкого, Зиновьева и Каменева выявились практически одинаковые подходы. Данному обстоятельству предшествовало начало борьбы за власть между Зиновьевым, выступавшим в союзе с Каменевым, и Сталиным. Все это привело к созданию объединенной антисталинской оппозиции. Троцкий, Зиновьев и Каменев открыто выступили с единых позиций на апрельском (1926 г.) пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б). Через три месяца, на июльском объединенном пленуме ЦК и ЦКК, произошло их формальное объединение на общей платформе. На вопрос о возможности построения социализма в отдельно взятом Советском Союзе они отвечали отрицательно, по существу повторяя общие постулаты большевизма. В сжатом виде их точка зрения может быть представлена следующим образом: социализм возможен (при наличии гарантий от реставрации капиталистических отношений извне) лишь по достижении страной, где победила революция, высочайшего уровня развития производительных сил; и такой уровень в общих чертах уже известен: это тот самый рубеж, к которому подошли передовые империалистические страны (ведь империализм, продолжали полагать большевики, — высшая и последняя стадия капитализма, канун социалистической революции!). Что касается Советской России, то перед ней встает задача как можно быстрее преодолеть разрыв, отделяющий ее от наиболее развитых государств. В этой связи Троцкий, например, предлагал энергично и эффективно использовать все возможности, которые открывал перед СССР мировой рынок. «Всемерно ускорить собственное развитие мы можем, только умело пользуясь ресурсами, вытекающими из условий мирового разделения труда», — писал он[254].

Но даже преодоление указанного разрыва не будет еще означать построение социализма: без победы пролетариата в основных странах Европы, настойчиво указывал Троцкий, прийти к социализму в России нельзя, ибо, во-первых, мировая буржуазия будет постоянно стремиться к свержению Советской власти вооруженным путем, а, во-вторых, мировое хозяйство «в последней инстанции… контролирует каждую из своих частей, даже если эта часть стоит под пролетарской диктатурой и строит социалистическое хозяйство»[255]. Сказанное, разумеется, не означает, что Троцкий отвергал необходимость «социалистического» строительства в Советском Союзе. «Речь идет… не о том, можно ли и должно ли строить социализм в СССР, — подчеркивал он. — Такого рода вопрос равноценен вопросу о том, может ли и должен ли пролетариат бороться за власть в отдельной капиталистической стране… Каждый наш хозяйственный успех знаменует приближение европейской революции»[256].

Хотя Троцкий чисто гипотетически и предполагал возможность длительной стабилизации капитализма и даже нового бурного развития его производительных сил, он тем не менее сам же категорически отрицал эту перспективу, полагая, что подобная ситуация не вписывается в марксизм. «Совершенно очевидно, — подчеркивал он в работе „К социализму или к капитализму?“, — что, если бы невозможное стало возможным, если бы мировой и, в первую очередь, европейский капитализм нашел новое динамичное равновесие… для своих производительных сил, если бы капиталистическая продукция в ближайшие годы и десятилетия совершила новое мощное восхождение, — то это означало бы, что мы, социалистическое государство, хотя и собираемся пересесть и даже пересаживаемся с товарного поезда на пассажирский, но догонять-то нам приходится курьерский. Проще говоря, это означало бы, что мы ошиблись в основных исторических оценках. Это означало бы, что капитализм не исчерпал своей „исторической миссии“ и что развертывающаяся империалистическая фаза вовсе не является фазой упадка капитализма, его конвульсий и загнивания, а лишь предпосылкой его нового расцвета… Однако для допущения такого варианта нет решительно никаких разумных оснований»[257].

Отношение к мировой революции было для Троцкого, таким образом, непосредственно связано и с отношением к самому Октябрьскому перевороту в России: не только судьба, но и оценка закономерности последнего, с его точки зрения, напрямую зависели от победоносных выступлений европейского рабочего класса.

По-иному на вызов времени ответили Сталин и его сторонники. Раз мировая ситуация не способствовала успешному завершению строительства социализма в СССР, они абстрагировались от нее, направив Советский Союз по пути замкнутого экономического, политического и культурного развития. Теоретическое обоснование их программа нашла в концепции построения социализма в отдельно взятой стране — в СССР.

Ее истоки можно найти уже в идее «врастания в социализм», впервые в общей форме сформулированной Бухариным в ноябре 1922 г. В феврале 1924 г. Бухарин развил эту идею[258]. Однако ее концептуальное изложение принадлежит Сталину, выдвинувшему в конце 1924 г. в своей работе «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов» соответствующий политический курс[259].

Резкое расхождение данной теории со всей марксистской традицией вынудило Сталина при ее мотивировке прибегнуть к прямой фальсификации. В основу своей «научной» аргументации он положил ряд превратно истолкованных ленинских цитат, вырванных из контекста соответствующих работ. В ссылках на Ленина он был гораздо более безапелляционен, чем Бухарин: последний тоже использовал авторитет умершего вождя для обоснования своих концептуальных построений, но при этом оговаривался: «В[ладимир] И[льич] этого точно не формулировал»[260]. Сталин опирался всего на три цитаты из трех произведений Ленина: «О лозунге Соединенных Штатов Европы» (1915 г.), публичного выступления на пленуме Московского Совета 20 ноября 1922 г. и «О кооперации» (январь 1923 г.). Из первой работы он позаимствовал мысль о том, что при неравномерности экономического и политического развития в условиях капитализма «возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране»[261]. Из второй — то место, где Ленин указывая, что «социализм уже теперь не есть вопрос отдаленного будущего», выражал уверенность в превращении за несколько лет «России нэповской» в Россию социалистическую[262]. Из третьей взял положение о государственной собственности на крупные средства производства, диктатуре пролетариата и союзе этого пролетариата со многими миллионами мелких и мельчайших крестьян как о всем необходимом и достаточном для построения полного социалистического общества[263].

Действительно, каждая из цитат в отдельности и все они вместе создают впечатление, что Сталин, сформулировав лозунг победы социализма в СССР, лишь обобщил ленинские идеи. На самом же деле Ленин, естественно, не имел к концепции Сталина ни малейшего отношения. Он оставался предан идее зависимости победы социализма в отдельной стране от перспектив мировой революции всю свою жизнь, вплоть до тех пор, пока окончательно не потерял работоспособность. Именно этой проблеме были, например, посвящены заключительные страницы его последней работы «Лучше меньше, да лучше»[264]. В статье же «О лозунге Соединенных Штатов Европы», равно как и в написанной год спустя «Военной программе пролетарской революции» (она также использовалась сталинистами для обоснования их теории), под словами «победа социализма» (в одной стране) и «победивший социализм»[265] Ленин имел в виду только победу в одной стране социалистической революции, а не социализма как системы. И здесь он ничуть не был оригинален: данное положение, как уже отвечалось, впервые в российской социал-демократии было высказано не кем иным, как Троцким, за несколько лет до Ленина. Что же касается его речи на пленуме Моссовета, а также заметок «О кооперации», то в них он просто сознательно концентрировал все внимание на внутренних проблемах СССР, оставив в стороне международную тему не потому, что считал ее второстепенной, а так как в те конкретные моменты хотел привлечь внимание аудитории именно к вопросам хозяйственного и культурного строительства. Однако и в том и в другом случае он дал на сей счет соответствующие объяснения, о чем ни Бухарин, ни Сталин не вспоминали! «В отношении внешней политики… нам ничего менять не приходится, — сказал он, в частности в Моссовете. — …В этом отношении у нас не было, так сказать, если употребить старое выражение, никаких пересадок, ни на другие поезда, ни на другие упряжки»[266]. Изменилась политика внутренняя. За полтора года до того был введен нэп. Вот почему Ленин весь дальнейший рассказ посвятил характеристике направлений хозяйственного развития страны. То же, что построение социализма в СССР в конечном счете зависит от результата мировой революции, им не пересматривалось. Так же он поступил, и диктуя записки о кооперации. Посвятив всю статью анализу внутренних тенденций социалистического преобразования Советского Союза и особо выделив вопросы о власти, собственности, союзе пролетариата с крестьянством и о той роли, которую должна сыграть в социалистической трансформации кооперация, невозможная без «целой культурной революции», он в то же время специально заметил: «Я готов сказать, что центр тяжести для нас переносится на культурничество, если бы не международные отношения, не обязанность бороться за нашу позицию в международном масштабе. Но если оставить это в стороне и ограничиться внутренними экономическими отношениями, то у нас действительно теперь центр тяжести работы сводится к культурничеству»[267].

Что касается соответствующих положений работы «О кооперации», то здесь нельзя не принять во внимание и те объяснения, которые дал этим положениям Троцкий. «Владимир Ильич, — говорил он на XV конференции ВКП(б) в ноябре 1926 г., — …перечисляет условия государственные, условия собственности и организационные формы кооперации. Только!.. Но, товарищи, ведь мы знаем и другое определение социализма у Ильича, которое говорит, что социализм, это — советская власть плюс электрификация. Так вот, прочтенная мною цитата отменяет электрификацию или нет? Нет, не отменяет. Все остальное, что Ильич говорил о построении социализма [то есть и тезис о зависимости этого построения от результатов мировой революции] … этой цитатой дополняется»[268].

Но все это не смущало Сталина. Авторитет Ленина был ему нужен, а потому, выдвинув соответствующий курс, он провозгласил: «Именно Ленин, а не кто-либо другой открыл истину о возможности победы социализма в одной стране»[269].

Дискуссия между оппозиционерами и большинством ЦК ВКП(б) шла вокруг существа самой российской революции. И в этой связи она напрямую затрагивала коренной вопрос — о соотношении интернационального и национального в концепции большевизма. Интернационалистская доктрина Троцкого и его сторонников по-прежнему базировалась на идее, что советская власть в России не представляет собой абсолютной ценности в сравнении с революцией во всем мире. Троцкий, Зиновьев и Каменев сохраняли верность принципам интернационализма, сформулированным Лениным. По определению лидера большевиков, эти принципы требовали, «во-первых, подчинения интересов пролетарской борьбы в одной стране интересам этой борьбы во всемирном масштабе» и, «во-вторых… способности и готовности со стороны нации, осуществляющей победу над буржуазией, идти на величайшие национальные жертвы ради свержения международного капитала»[270].

Теория же Сталина, напротив, утверждала приоритет российской «социалистической» государственности над всеми остальными проблемами мирового коммунистического движения. «Революционер тот, кто без оговорок, безусловно, открыто и честно, без тайных военных совещаний готов защищать, оборонять СССР, — открыто заявлял Сталин, — ибо СССР есть первое в мире пролетарское государство, строящее социализм. Интернационалист тот, кто безоговорочно, без колебаний, без условий готов защищать СССР потому, что СССР есть база мирового революционного движения, а защищать, двигать вперед это революционное движение невозможно, не защищая СССР»[271]. В политике эти установки вели к замене интернационализма «красным» великодержавным гегемонизмом. О том, как этот гегемонистский курс проводился в жизнь после того, как Сталин полностью овладел руководством в партии и стране, с поразительным цинизмом спустя много лет рассказывал В. М. Молотов в беседах с Ф. Чуевым. Чего стоит хотя бы такой откровенный пассаж: «Свою задачу как министр иностранных дел я видел в том, чтобы как можно больше расширить пределы нашего Отечества. И кажется, мы со Сталиным неплохо справились с этой задачей»![272]

Разумеется, Сталин и его единомышленники никоим образом не отказывались от идеи мировой революции и соответственно от подготовки пролетарских переворотов в разных странах. Однако в отличие от тех большевиков, которые остались на старых позициях, они видели в этих переворотах лишь средство для усиления роли СССР в глобальной политике. «Интернационализм Сталина ориентировался на Москву и Россию», — приходит к выводу Р. Такер[273]. Поэтому они могли легко пойти и на предательство интересов той или иной компартии, если, с их точки зрения, это предательство было выгодно Советскому государству.

Сталинская теория самодовлеющего развития, ставшая основой нового направления в русском марксизме — сталинизма, была, таким образом, по сути своей национал-коммунистической. В первую очередь она отражала социальные устремления партийно-советского аппарата, который абстрактным идеалам мировой революции предпочел реальное укрепление своего господствующего положения в самое ближайшее время. Ведь реализуя эту теорию, можно было, как справедливо заметил Троцкий, «заранее назвать социализмом все, что происходит и будет происходить внутри Союза, независимо оттого, что будет происходить за его пределами»[274]. Иными словами, было возможно и далее искусно манипулировать массами, увлекая их светлой идеей «близкого и вполне достижимого социального счастья» и подчиняя тем самым своему диктату. То же, что эта политика в перспективе вела страну к катастрофе, а общество — к деградации, ибо самоизоляция от мира равносильна медленному самоубийству, в расчет бюрократией не принималось.

Вместе с тем в концепции Сталина оказались аккумулированы и те традиционные ценности политической культуры России, которые в эпоху «бури и натиска» социальной революции оставались на втором плане или ослабли. Бердяев был прав, когда писал о поляризованности и противоречивости русской души, самого типа русского человека, в котором «всегда сталкиваются два элемента — первобытное, природное язычество, стихийность бесконечной русской земли и православный, из Византии полученный, аскетизм, устремленность к потустороннему миру»[275]. Речь идет уже о таких чертах национальной психологии русского народа, которые роднят его с народами Востока: безусловное признание независимости государства от социума, его приоритета над обществом, господства организации над личностью, исполнительной власти над законодательной, восприятие власти и собственности как чего-то единого, слитного, тяга к соборности, обрядности, общинности, вера в доброго батюшку (царя) и т. п.

Следовательно, сталинизм явился логическим результатом процесса дальнейшего приспособления марксистской теории к специфическим условиям России, но уже того периода, когда в отсутствие мировой революции коммунистический режим стал, естественно, ощущать себя национал-государственным. В этом он получил полную поддержку уставшего за время войн и революций народа, вспомнившего о своей вековой любви к порядку. И точно так же, как в свое время меньшевики в полемике с большевиками и троцкистами были обречены на поражение, на этот раз в схватке со сталинистами должны были проиграть оппозиционеры. Они бросили вызов системе, заговорив о необходимости ее реформирования в то время, когда она стремительно укреплялась. Силы были явно неравными, да к тому же система, фактически порожденная Октябрьская революцией, в отсутствие мировой революции самореформироваться не могла.