Распространение большевистской теории за восточными пределами Советской России вскоре натолкнулось на серьезные препятствия. Помимо узких групп левых радикалов никто на Востоке, казалось, не стремился встать под большевистские знамена. Большинство интеллигенции придерживалось националистических взглядов. Идеи национализма в отличие от абстрактного интернационализма легче воспринимались массами. Тактика «чистого» большевизма, нацеленного на подготовку перманентной революции, вряд ли в таких условиях могла быть успешной. Это поставило перед российскими коммунистами вопрос о приспособлении их теории к конкретным условиям тех стран которые были еще более, чем Россия, отсталыми в промышленном отношении, да к тому же находились в колониальной и полуколониальной зависимости. Первым, кто осознал это, был Ленин. И он же определил новую перспективу. «Задача заключается в том, — подчеркнул он уже в конце ноября 1919 г., — чтобы пробудить революционную активность к самодеятельности и организации трудящихся масс, независимо оттого, на каком уровне они стоят, перевести истинное коммунистическое учение, которое предназначено для коммунистов более передовых стран, на язык каждого народа»[100].

Данное обстоятельство заставило лидеров большевиков внести определенные коррективы и в свое понимание мировой социалистической революции. Они начали теперь воспринимать ее не только и не столько как борьбу «революционных пролетариев в каждой стране против своей буржуазии», но и как борьбу «всех угнетенных империалистами колоний и стран, всех зависимых стран против международного империализма»[101]. Сказанное имеет прямое отношение к тем принципам, которые определили новую коминтерновскую политику в Китае. В ее основу была положена особая теория антиколониальных революций, к формированию которой Коммунистический Интернационал вплотную приступил летом 1920 г., накануне своего II конгресса.

В этой теории получили развитие ленинские взгляды по национальному и колониальному вопросам, выкристаллизовавшиеся накануне и в период первой мировой войны, а также его дофевральские (1917 г.) представления о возможности установления в отставшей стране революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства. Существо концепции сводится к следующему: социальное освобождение трудящихся масс отсталых в промышленном отношении колониальных и полуколониальных стран Востока, основную часть населения которых составляет полупатриархальное и патриархальное крестьянство, немыслимо без предварительного свержения господства в этих странах иностранного империализма. Вследствие этого революции на Востоке, в том числе в Китае, являются не социалистическими, а национальными по своему характеру. В ходе этих революций местные коммунисты, вдумчиво относясь к национальным устремлениям широких масс (без чего вообще невозможно превращение коммунистических организаций восточных стран в настоящие партии) обязаны временно, то есть в тактических целях, поддерживать буржуазные освободительные движения колониальных и зависимых наций. При этом, разумеется, они преследуют собственные тактические цели и должны оказывать поддержку буржуазной демократии лишь в том случае, если ее представители являются действительно национальными революционерами, которые не препятствуют коммунистам в воспитании и организации в наиболее революционном (фактически коммунистическом) духе крестьянства и широких масс эксплуатируемых, в поддержке их борьбы против помещиков и всяких проявлений феодализма, а также в безусловном сохранении самостоятельности пролетарского движения даже в зачаточной его форме. Если же буржуазные демократы чинят коммунистам препятствия в укреплении их организаций и в осознании их особых задач, задач борьбы с буржуазно-демократическими движениями внутри их наций, то в этом случае коммунисты обязаны бороться против реформистской буржуазии.

Национальные революции в странах Востока, согласно этой концепции, выступали как часть мировой пролетарской революции. Тем самым они фактически рассматривались как революции нового типа. Ленин специально предупреждал против националистического, искусственного противопоставления национально-освободительного движения другим потокам мирового революционного процесса. В революционном движении коммунисты должны были взять на себя роль руководителей, стараясь посредством пропаганды идеи крестьянских советов, советов эксплуатируемых придавать революции как можно более демократический характер; там же, где только позволяли условия, они должны были немедленно делать попытки к созданию советов трудящегося народа. «Вполне понятно, что крестьяне, находящиеся в полуфеодальной зависимости, отлично могут усвоить идею советской организации и применить ее на деле, — подчеркивал Ленин. — …Идея советской организации проста и может быть применяема не только к пролетарским, но и крестьянским феодальным и полуфеодальным отношениям»[102].

В соответствии с этой концепцией победа антиколониальных революций в странах Востока была невозможна без союза революционных движений с советскими республиками развитых стран. Этот союз являлся непременным условием перевода восточных стран на некий «некапиталистический» путь развития, который, по логике Ленина, в перспективе должен был привести к социализму; именно этот путь, а не буржуазная демократия составлял цель пролетариата, то есть соответствующих коммунистических партий, в национально-революционном движении, что, однако, не свидетельствовало о невозможности буржуазно-демократической перспективы национальной революции. Ленин лишь обращал внимание на то, что капиталистическая стадия развития народного хозяйства отсталых в экономическом отношении стран была не предопределена.

Данная концепция нашла выражение в первую очередь в документах и материалах по национальному и колониальному вопросам, представленных Лениным на II конгресс Коминтерна: в «Первоначальном наброске тезисов по национальному и колониальному вопросам», речи в соответствующей комиссии и докладе от имени этой комиссии на пленарном заседании конгресса, а также в правке проекта «Дополнительных тезисов», подготовленных индийским коммунистом М. Н. Роем, и некоторых других работах[103].

В результате одновременного обсуждения на двух пленарных заседаниях конгресса 26 и 28 июля частично отредактированного комиссией «Первоначального наброска тезисов…» и коренным образом переработанного материала Роя оба документа были официально приняты. Причем первый из них, получивший название «Тезисы по национальному и колониальному вопросам», был принят 28 июля[104], а второй, по некоторым данным, — на день позже[105].

Названные документы были затем, по-видимому, объединены в одну резолюцию. По крайней мере, к такому выводу приводит анализ формы их официальных публикаций, осуществленных ИККИ на русском, немецком, английском и французском языках в 20-е гг.: в соответствующих сборниках и журналах тех лет они публикуются как единая резолюция, состоящая из двух частей. Вместе с тем из этих двух документов наиболее точно концепцию Ленина выражает первый. Что же касается «Дополнительных тезисов», то в них, наряду с положениями, внесенными Лениным, а также комиссией при редактировании и исправлении проекта (прежде всего утверждением возможности «некапиталистического» пути развития), все же присутствуют некоторые установки, которые в целом отражают, хотя и не вполне четко, систему теоретических построений Роя.

Последний сформулировал свои взгляды накануне II конгресса и во время работы соответствующей комиссии следующим образом: в Индии, Китае и некоторых других колониальных и полуколониальных странах господствующими отношениями являются капиталистические, масса эксплуатируемого населения не заражена и не может быть заражена буржуазным национализмом, а буржуазия не играет революционной роли. В силу этого необходимо отказаться от поддержки буржуазно-демократических движений в этих странах и провозгласить курс на социалистическую революцию, которая попутно решит и общенациональные демократические задачи. При этом Рой преувеличивал значение революционного процесса на Востоке для судеб мировой революции, утверждая, что судьба Запада зависит исключительно от степени развития и силы революционного движения в восточных странах. Он выступал за форсированное создание в колониях и полуколониях пролетарских, коммунистических партий, от которых требовал сразу же перейти к бескомпромиссной борьбе с буржуазией за гегемонию в революции[106].

Легко заметить, насколько данные представления были близки, а в ряде существенных моментов идентичны идейным позициям первых участников коммунистического движения в Китае. Данное обстоятельство обусловливалось общностью социальной и психологической обстановки, в которой формировались революционные взгляды радикальной части индийской и китайской интеллигенции, мучительно искавшей кратчайший путь к идеалам добра и справедливости, утвержденным, казалось, Октябрьской революцией в России. Политические взгляды Роя, по сути дела, представляли собой послефевральский (1917 г.) большевизме восточной спецификой.

Как показал Персиц, проанализировавший один из русских переводов (издание 1934 г.) «Дополнительных тезисов», в оригинале написанных по-английски, этот документ и после ленинской правки в большой степени исходит из утверждения о господстве в отдельных колониальных и полуколониальных странах капиталистических отношений. В документе сохраняются исходные элементы роевской идеи о приоритете революционного движения на Востоке над освободительной борьбой пролетариата стран Запада, не так явно, как в изначальном проекте, но все же обосновывается отказ от сотрудничества с национальной буржуазией, а также декларируется необходимость ускоренного формирования на Востоке коммунистических партий и осуществления социалистической революции[107]. Тщательный анализ «Дополнительных тезисов», кроме того, показывает, что в этом документе содержится также положение о том, что национальное освобождение вообще не является революционным событием. В шестом и седьмом тезисах декларируется, что свержение иностранного капитала (или господства иностранного капитализма) будет лишь первым шагом «к революции в колониях»[108].

Ленин пошел на компромисс с Роем по тактическим причинам, поскольку считал необходимым укрепление идейного единства с молодыми революционерами Востока. Скорее всего он сделал это, исходя из убеждения в том, что ультра-левацкие представления последних могли быть откорректированы только в ходе длительной идейно-теоретической и практической революционной деятельности самими носителями этих воззрений[109].

Приспособление ленинской теории антиколониальных революций к специфическим условиям Китая нашло выражение в первую очередь в образовании единого антиимпериалистического фронта КПК и руководимого Сунь Ятсеном Гоминьдана посредством индивидуального вступления коммунистов в эту партию при безусловном сохранении их политической самостоятельности. Внутри Гоминьдана коммунисты должны были тесно сотрудничать с Сунь Ятсеном и его соратниками в целях подготовки и осуществления антиимпериалистической революции. Принимая соответствующее решение, Коминтерн учитывал слабость и малочисленность китайской коммунистической группы и те перспективы, которые открывало перед ней вступление в Гоминьдан: возможности легальной работы на контролировавшейся гоминьдановцами территории, использование гоминьдановских каналов для расширения собственных связей с массами и пр.

Идея сотрудничества с Сунь Ятсеном стала разрабатываться российскими коммунистами незадолго до II конгресса Коммунистического Интернационала, хотя первый официальный обмен приветствиями имел место раньше — в 1918 г.[110] По сведениям китайского историка Цзян Ихуа, в апреле 1920 г. «представитель правительства Советской России Лубо [русский оригинал фамилии не установлен] приехал с письмом, лично написанным Лениным, в Чжанчжоу (провинция Фуцзянь) и встретился там с главкомом гуандунской армии Чэнь Цзюнмином»[111]. В этой встрече приняли участие ближайшие соратники Сунь Ятсена — Ляо Чжун кай и Чжу Чжисинь. Последний подготовил для Чэнь Цзюнмина проект ответного письма Ленину. «Лубо» познакомил своих собеседников с обстановкой в Советской России, разъяснил существо внешней политики Советской власти, горячо приветствовал развитие революции в Китае и выразил готовность РСФСР оказать помощь Китаю в завершении национальной революции. Ляо Чжункай и Чжу Чжисинь доложили об этой встрече Сунь Ятсену. Под их влиянием издававшиеся в Фуцзяни двухнедельный журнал «Минсин» («Фуцзяньская звезда») и ежедневная газета «Минсин жибао» стали уделять больше внимания внутренней и внешней политике большевистской партии и Советской России[112].

Летом 1920 г. Сунь Ятсен, находясь в Шанхае, встретился с бывшим генералом царской армии А. С. Потаповым, застигнутым в Китае Октябрьской революцией и собиравшимся вернуться на родину. Предполагая, очевидно, что последний будет принят руководящими деятелями РКП(б), Сунь Ятсен просил его по приезде в Россию передать привет Ленину. «От письменных обращений к советскому правительству [он] воздержался, — писал, уже находясь в Москве, Потапов, — из опасений, им предсказанных и подтвердившихся произведенным у меня обыском представителями держав Антанты»[113]. Несколько позже, в том же году Сунь Ятсен при посредничестве Чэнь Дусю встретился в Шанхае с советским коммунистом Г. Н. Войтинским, посланным в Китай Владивостокским отделением Дальбюро РКП(б) по согласованию с ИККИ для установления регулярных связей с прогрессивными деятелями китайской общественности. Как вспоминал Войтинский, в ходе беседы речь шла о возможности установления регулярной связи с правительством РСФСР для того, чтобы «соединить борьбу Южного Китая с борьбой далекого Советского государства». Сунь Ятсен выразил желание поддерживать постоянный контакт с правительством РСФСР[114].

Несколько бесед провел Войтинский с редакторами издававшегося в Шанхае гоминьдановского журнала «Синци пинлунь» («Воскресное обозрение») Дай Цзитао, Шэнь Динъи и Ли Ханьцзюнем. О содержании этих бесед сотрудники журнала проинформировали Ляо Чжункая и Чжу Чжисиня, находившихся в Чжанчжоу, а те, в свою очередь, — Сунь Ятсена. Все более проникаясь решимостью установить теснейшие связи с Советской Россией, последний специально пригласил в то время преподавателя русского языка для Ляо Чжункая и Чжу Чжисиня в надежде, что они в ближайшем будущем смогут отправиться в Страну Советов для ознакомления с ее опытом[115].

31 октября 1920 г. нарком по иностранным делам РСФСР Чичерин направил Сунь Ятсену письмо, которое тот получил только 14 июня 1921 г., то есть уже после его вступления 5 мая 1921 г. в должность чрезвычайного президента правительства Южного Китая. В ответ Сунь Ятсен писал Чичерину 28 августа 1921 г.: «Я хотел бы вступить в личный контакт с Вами и другими друзьями в Москве. Я чрезвычайно заинтересован вашим делом, в особенности организацией ваших Советов, вашей армии и образования. Я хотел бы знать, что Вы и другие может сообщить мне об этих вещах, в особенности об образовании. Подобно Москве, я хотел бы заложить основы Китайской Республики глубоко в умы молодого поколения — тружеников завтрашнего дня»[116].

В конце декабря 1921 г. в Гуйлине (провинция Гуаней) с помощью Ли Дачжао и другого активного деятеля коммунистического движения в Китае Чжан Тайлэя, а также гоминьданов ца Чжан Цзи[117] были организованы встречи Сунь Ятсена с представителем Коминтерна Г. Снефлитом (Г. Марингом)[118]. В ходе бесед которые переводил Чжан Тайлэй, речь, в частности, шла о возможности установления союза Гоминьдана с Советской Россией. Помимо этого, Маринг выдвинул предложения об ориентации Гоминьдана на поддержку народных масс, о создании школы по подготовке военных кадров китайской революции, а также об организации в Китае сильной политической партии, которая бы объединила представителей различных слоев общества. Он выступил перед офицерами войск, лояльных Сунь Ятсену, с докладом о Советской России. Сунь Ятсен с большим вниманием отнесся к предложениям Маринга.

После возвращения последнего в Гуанчжоу с ним вел длительные беседы Ляо Чжункай. Были детально обсуждены методы пропаганды и организационной работы Гоминьдана, а также вопрос о враждебном отношении английских империалистов в Сянгане к правительству Южного Китая. Маринг и Ляо Чжункай также обратили внимание на ненадежность Чэнь Цзюнмина, считая неизбежным переход последнего в лагерь противников Сунь Ятсена.

Поездка на юг и беседы с Сунь Ятсеном и другими гоминьдановскими руководителями, а также с Чэнь Цзюнмином, знакомство с достижениями гоминьдановцев в организации рабочего движения укрепили решимость Маринга максимально способствовать тому, чтобы лидеры КПК отказались «от своего одностороннего положения по отношению к Гоминьдану». Более того, именно Маринг пришел к глысли о том, что китайским коммунистам следует войти в суньятсеновскую партию для того, чтобы «развить политическую деятельность внутри Гоминьдана». Таким путем, считал он, КПК будет легче связаться с рабочими и солдатами Южного Китая, где власть находилась в руках сторонников Сунь Ятсена. Разумеется, подчеркивал Маринг, КПК не должна была «отказаться от своей самостоятельности. Наоборот, товарищи должны [были] вместе обсудить, какой тактики держаться внутри Гоминьдана… Виды на пропаганду этих маленьких групп [коммунистов], пока они организационно не соединятся с Гоминьданом, — заключал он, — очень печальны»[119].

Его предложение было встречено руководством компартии резко отрицательно. Позицию лидеров КПК разделили парторганизации Гуандуна, Шанхая, Пекина, Чанша и Хубэя, то есть подавляющее большинство китайских коммунистов, по-прежнему отвергавшее любые формы взаимодействия с Гоминьданом[120]. Вместе с тем инициатива Маринга получила одобрение Сунь Ятсена, а также ряда других руководящих деятелей Гоминьдана, которые заверили представителя Коминтерна, что не будут препятствовать коммунистической пропаганде внутри своей партии. К межпартийному же сотрудничеству Гоминьдана и КПК Сунь Ятсен относился пессимистически[121].

С этим предложением Маринг выехал в Москву, где 11 июля 1922 г. представил отчет Исполкому Коммунистического Интернационала. Предложение Маринга об индивидуальном вступлении коммунистов в Гоминьдан было, хотя и не сразу, одобрено Коминтерном. Для принятия окончательного решения ИККИ, судя по архивным материалам, потребовалось более двух недель: еще в направленном в ЦИК КПК[122] после ознакомления с отчетом Маринга, в июле 1922 г., письме ИККИ никаких указаний на этот счет не было. Вместе с тем уже по тону письма видно, что руководители Коминтерна проявляли повышенную заинтересованность в установлении тесного взаимодействия коммунистов и гоминьдановцев. В нем, в частности, декларировалось: «В политических выступлениях против иностранных капиталистических держав партия должна действовать сообща с революционным национальным движением… В Гуандуне существуют благоприятные условия для нашей работы, где, во-первых, национальное движение шире и успешнее всего развито и организации молодежи и рабочих имеют величайшее значение. Кроме всего, партия может там работать легально и использовать возможности Гуандунской провинции. Мы предлагаем сейчас же перенести ЦК в Кантон [Гуанчжоу]»[123].

В конце июля 1922 г. ИККИ наконец подготовил специальную инструкцию, в которой Исполком Коминтерна впервые сформулировал идею вступления КПК в Гоминьдан. Она была написана секретарем ИККИ К. Б. Радеком и вручена Марингу в качестве руководства для дальнейшей работы на посту представителя Коминтерна в Южном Китае[124]. Исполком Коминтерна при этом подчеркивал, что Коммунистическая партия Китая должна сохранять внутри Гоминьдана полную независимость и находиться в нем только до тех пор, пока не превратится в массовую политическую организацию. Последнее же, как полагали в Коминтерне, станет возможным по мере углубления «пропасти между пролетарскими, буржуазными и мелкобуржуазными элементами»[125].

Дальнейший вклад в разработку концепции китайской революции внес IV конгресс Коминтерна, состоявшийся в ноябре–декабре 1922 г. Этот конгресс принял «Общие тезисы по восточному вопросу», в которых на основе опыта, накопленного международным коммунистическим движением за два с половиной года, истекшие со времени проведения II конгресса Коммунистического Интернационала, а также с учетом определенных экономических и общественно-политических изменений, происходивших как в метрополиях, так и в зависимых странах, были конкретизированы основные положения ленинской тактики антиколониальных революций. В «Общих тезисах» декларируется: за последнее время в движущих силах и руководящем составе освободительного движения восточных стран, носящего по-прежнему преимущественно национально-освободительный характер, произошли определенные перемены — политическую активность начали проявлять рабочие и крестьяне, а в руководстве, которое все же в основном осталось в руках национальной буржуазии и (в особо отсталых в социально-экономическом отношении странах) в руках революционно настроенных представителей феодальных верхов, появились новые, более радикальные элементы. Это стимулирует усиление антиимпериалистической революции, объективные задачи которой выходят за рамки буржуазной демократии уже потому, что решительная победа ее несовместима с господством мирового империализма. Сдвиги в «социальном базисе» движения, однако, отнюдь не свидетельствуют о коренном изменении общественной структуры отсталых стран: капитализм в колониях возникает и развивается из феодализма «в ублюдочных, половинчатых и промежуточных формах» при преобладании прежде всего торгового капитала, промышленность же формируется слабо, фабрики и заводы разбросаны по отдельным районам и не в состоянии поглотить избыток сельского населения. Фабрично-заводской пролетариат, даже его основное ядро, находится в переходном состоянии: на полпути от мелкой цеховой мастерской к крупнокапиталистической фабрике. И хотя сами отсталые страны отличаются по уровню социально-экономического развития, однако эти различия отражают лишь разные ступени перехода от феодальных и феодально-патриархальных отношений к капитализму.

В документе далее говорится о том, что в условиях длительной и затяжной борьбы с мировым империализмом, перспективы которой открываются перед освободительным движением и требуют мобилизации всех революционных элементов, коммунисты Востока должны не просто сотрудничать со всеми национально-революционными силами, в том числе с национальной буржуазией, а создавать с ними антиимпериалистический фронт. В рамках единого фронта они обязаны, безусловно сохраняя самостоятельность, бороться за достижение полного национального освобождения и одновременно организовывать рабочие и крестьянские массы на выступления за их непосредственные классовые интересы, используя все противоречия в националистическом буржуазно-демократическом лагере. Наряду с этим коммунисты Востока должны готовить местный промышленный пролетариат к роли политического вождя национальной революции, полностью отдавая себе отчет в том, что гегемония последнего может быть достигнута лишь в результате борьбы с империалистической эксплуатацией и правящими классами внутри своих стран, по мере того как колониальный пролетариат будет крепнуть социально и политически и расширять свое влияние на «смежные с ним общественные слои», прежде всего крестьянство.

Окончательная победа национально-освободительных революций на колониальной периферии империализма находится в прямой зависимости от того, насколько тому или иному национальному движению удастся вовлечь в свое русло широкие трудовые массы, порвав всякую связь с реакционно-феодальными элементами и воплотив в своей программе социальные требования этих масс. Важнейшим условием победоносного завершения революций и перехода отсталых стран на «некапиталистический» путь развития является тесный союз трудящихся масс Востока с победившим пролетариатом передовых государств[126].

Проект «Общих тезисов по восточному вопросу», принятый на IV конгрессе в качестве итоговой резолюции, начал разрабатываться в Исполкоме Коминтерна еще в конце октября 1922 г.[127]. В его подготовке принял участие ряд работников Коминтерна, в том числе Рой. Последний в ходе обсуждения проекта на совещании группы делегатов конгресса 28 октября вновь активно пропагандировал ультрарадикальные взгляды[128], а 22 ноября представил свою точку зрения в относительно систематизированном виде в докладе на заседании самого конгресса[129]. Отправным положением в его рассуждениях явилось утверждение о разработке II конгрессом лишь общих принципов тактики в борьбе за национальное освобождение в колониях и полуколониях. В дни работы II конгресса, подчеркивал Рой, «лишь немногие понимали, что широкое понятие „колониальные и полуколониальные страны“ охватывало различные народы и различные области, обнимавшие в своих границах все виды социального развития, все виды политической и промышленной отсталости. Мы установили, что только потому, что они политически, экономически и социально отстали, они могут быть все связаны в одну группу, в одну общую проблему. Но это был ошибочный взгляд»[130]. Делая затем особый акцент на известном изменении общественно-политической обстановки в мире за истекшее со II конгресса время, Рой затем констатировал обозначившееся, по его мнению, разделение всех восточных стран «на три категории». К первой он относил государства, якобы «приближающиеся к стадии наиболее высокоразвитого капитализма» (империализма?); ко второй — «страны, в которых капиталистическое развитие находится еще на более низком уровне и в которых феодализм еще является основой общественного строя»; к третьей — те территории, где «общественный строй основан на патриархальном феодализме»[131] (то есть господствуют дофеодальные отношения).

Как видно, докладчик существенно завышал уровень развития части отсталых восточных стран, явно преследуя цель построить далеко идущие выводы о необходимости изменения тактики Коминтерна. Однако последнее заключение он на IV конгрессе делать не стал, ограничившись следующей декларацией: «Поскольку социальный строй каждой из этих [восточных] стран различен, постольку разнообразен и характер их революционного движения. В зависимости от различия социального строя этих стран должны быть также различны наша программа и тактика»[132]. Рой, очевидно, опасался излишней детализации, которая особенно заметно контрастировала бы с ленинской трактовкой существа вопроса. Более того, далее Рой, противореча себе, исходил из непреложного факта, что революционный процесс на Востоке по-прежнему носит национальный характер. При этом он продолжал, хотя и не так откровенно, как раньше, выпячивать значение этого процесса для дела мировой революции[133]. В то же время он, по существу, отрицал революционные возможности национальной буржуазии восточных стран, заявляя, что «промышленное развитие буржуазии нуждается в мире и порядке, установленном в большинстве стран Востока империалистами»[134]. Согласно его утверждению, буржуазия (особенно та ее часть, которая «вложила крупные капиталы в промышленность») уже переметнулась на сторону колонизаторов. Это вместе с тем не означало, что она не могла выступить против иностранного империализма в будущем: по словам Роя, «временный компромисс туземной и империалистической буржуазии не может быть длительным. Он заключает в себе зародыш будущего конфликта», хотя и в этом конфликте буржуазия будет опять-таки недалека от компромиссов, ибо не ведет «классовой войны».

Большое внимание в докладе было уделено вопросам формирования на Востоке коммунистических партий. Рой продолжал настаивать на необходимости ускоренного создания Коминтерном коммунистических партий во всех без исключения странах Востока вне зависимости от уровня их общественно-экономического развития. Он даже ошибочно полагал, что в большинстве восточных стран к концу 1922 г. уже функционировали настоящие коммунистические группы. Последние он, правда, именовал «ячейками», однако явно преувеличивал их политическую зрелость, рассматривая в отличие от буржуазно-демократических организаций как «политические партии масс»[135].

Роевская система взглядов в целом была отвергнута IV конгрессом. Тем не менее отдельные положения его доктрины оказались восприняты многими делегатами. Ведь в начале 20-х гг. Рой являлся одним из влиятельных работников ИККИ, его считали крупным авторитетом в национально-колониальном вопросе. Что же касается других деятелей Коминтерна, в том числе Ленина, то они не обладали достаточным знанием афро-азиатских стран[136]. Рой это, кстати, прекрасно понимал. В докладе на IV конгрессе он специально подчеркивал: «Особые трудности применения программы Интернационала в восточных странах… обусловлены тем… (к сожалению, в этом приходится сознаться), что наши товарищи по Коммунистическому Интернационалу до сих пор очень мало занимались изучением этих [восточных] вопросов»[137]. Из этого напрашивался вывод, что единственным человеком в Коминтерне, кто уделял большое внимание исследованию данных проблем, был докладчик, вследствие чего лишь его точка зрения могла считаться безукоризненной.

Сказанное объясняет то обстоятельство, что в окончательном тексте «Общих тезисов по восточному вопросу» при внимательном анализе можно найти элементы некоторых старых роевских воззрений, наличие которых придает документу неоднозначный характер[138].

Так, «Общие тезисы» явно следуют за Роем, когда в самом же начале утверждают, что «Второй конгресс Коминтерна выработал общее заявление принципов по национальному и колониальному вопросам». Очевидным преувеличением в роевском духе выглядят неоднократно допускаемые в «Общих тезисах» заявления о том, что «почти повсеместно», «почти во всех странах Востока» к концу 1922 г. произошло образование коммунистических, «самостоятельных пролетарско-классовых партий». Далее, явным диссонансом с основным содержанием документа звучит и заимствованное у Роя противопоставление буржуазно-национальных организаций «революционным», под которыми недвусмысленно понимаются только коммунистические группы. Более того, в «Общих тезисах» нашло определенное отражение и представление Роя о приоритете революционного движения на Востоке над борьбой пролетариата стран Запада. Несмотря на то что на одной из страниц документа указывается, что «колониальная революция может победить и отстоять свои завоевания только вместе с пролетарской революцией в передовых странах»[139], в другом месте прямо утверждается, что «колониальное революционное движение» имеет «первостепенное значение… для дела международной пролетарской революции» и что французский империализм, например, «строит все свои расчеты на подавление пролетарской революционной борьбы во Франции и Европе путем использования своих колониальных рабов в качестве боевого резерва контрреволюции»[140].

Взгляды Роя явно отразились на содержании и еще одного важного документа, принятого IV конгрессом, — «Дополнений к тезисам по восточному вопросу», написанных Радеком. Этот документ представляет собой специальную резолюцию конгресса о задачах Коммунистической партии Китая. В отличие от радековской директивы Марингу он выражает скептицизм в отношении революционных потенций китайской национальной буржуазии и Гоминьдана. В документе ничего не говорится о возможности тесного союза между КПК и Гоминьданом, а вместо этого утверждается, что коммунисты должны «посвящать главную часть своего внимания организации рабочих масс, созданию профессиональных союзов и крепкой массовой коммунистической партии». В то же время в резолюции подчеркивается, что КПК следует быть осторожной, оказывая поддержку Сунь Ятсену, чьи военные союзы с ненадежными милитаристами (например, с японским «вассалом» Чжан Цзолинем) играют на руку японскому империализму. «Задача коммунистов в Китае, — указывается в документе, — состоит в том, чтобы действовать в качестве застрельщиков национального объединения Китая на демократической базе… коммунисты должны… выступать как сила, объединяющая демократические элементы, рост которых обеспечивает объединение Китая не путем вооруженной победы одной военной клики над другими, а путем революционной победы народных низов»[141].

Значение этих резко левацких установок нельзя недооценивать, ибо они отражали настроения коммунистической молодежи Востока. Не только ленинские тезисы, принятые на II конгрессе Коминтерна, и радековская инструкция Марингу и КПК, но и роевские «Дополнительные тезисы» и проанализированные выше документы IV конгресса заложили идеологические основы коминтерновской политики в Китае. Эта политика была крайне противоречива с самого начала. Ведь изначальные большевистские представления о революционном движении на Востоке, троцкистские в своей основе, оставались характерными для многих руководящих коммунистов, в том числе в Советской России. Эйфория подготовки мировой революции кружила головы, объективные явления конкретной действительности отступали на задний план или попросту игнорировались. Абсолютной истиной казались слова: «Идти по пути русских». Вот почему распространение ленинской концепции антиколониальной революции в Китае не могло не натолкнуться на сопротивление тех членов КПК, кто, по существу, выступал как апологет «чистого» троцкизма.