Начавшееся в 1860-е гг. проникновение марксизма в Россию к концу революции 1905–1907 гг. привело к оформлению трех основных направлений русского коммунизма. Эти направления получили наиболее глубокое воплощение в творчестве Георгия Валентиновича Плеханова, Владимира Ильича Ульянова (Ленина) и Льва Давидовича Бронштейна (Троцкого).

Плеханов и его сторонники (меньшевики) более всего дорожили марксистским тезисом о естественно-исторической эволюции человеческого общества, согласно которому одна социально-экономическая система приходит на смену другой не в силу каких-то субъективных факторов, а вследствие экономической эффективности нового способа производства, вызревающего в недрах старой формации. Соответственно, вслед за классиками марксизма они рассматривали социализм как такой общественный строй, при котором в результате широчайшего развития производительных с ил средства производства переходят в собственность всего общества (т. е. социализируются), полностью ликвидируется эксплуатация человека человеком и в условиях функционирования развитого гражданского общества устанавливается подлинное народовластие. Иными словами, они характеризовали социализм как посткапиталистическую, а отнюдь не альтернативную капитализму стадию естественного развития человеческой цивилизации.

Плеханов, П. Б. Аксельрод, Ф. И. Дан, В. И. Засулич, А. С. Мартынов и др. принимали во внимание, что Россия являлась отсталой в промышленном отношении страной, а российский рабочий класс был относительно малочислен; в силу этого, полагали они, российские рабочие не могли организовать производство более эффективно, чем буржуазия. Именно поэтому свой долг меньшевики видели в том, чтобы способствовать политической революции российской буржуазии против царизма и феодальных отношений с тем, чтобы ускорить капиталистическое преобразование страны, приблизив тем самым час торжества социализма. С их точки зрения, победа российской буржуазной революции была мыслима лишь под руководством либеральной буржуазии, которая и должна была взять власть в стране; буржуазно-демократический режим позволил бы российскому пролетариату с несравненно лучшими, чем прежде, шансами на успех вести борьбу за социализм.

Концепция Ленина была другой. Ленинизм (или большевизм) в том виде, как он выкристаллизовался в начале XX в., схематически может быть представлен следующим образом. Российская буржуазия по своему классовому положению не способна довести свою собственную революцию до конца, однако в России не созрели еще условия для непосредственного социалистического переворота. Революционный процесс должен, следовательно, вначале пройти этап буржуазно-демократической революции, но последняя примет форму народной революции при гегемонии пролетариата. Вместе с тем решительная победа революции над царизмом приведет не к пролетарской диктатуре, а к революционно-демократической диктатуре пролетариата и крестьянства, то есть к совместной власти этих двух классов. Рабоче-крестьянская диктатура очистит страну от средневековья для широкого и быстрого, европейского, а не азиатского развития капитализма, укрепит пролетариат в городе и деревне и откроет возможности для перевода революции на социалистический этап. Победа буржуазно-демократической революции в России почти неминуемо вызовет сильнейший толчок к социалистической революции на Западе, а эта последняя не только оградит Россию от опасности реставрации, но и позволит русскому пролетариату в относительно короткий срок прийти к безраздельной власти[22].

Троцкий, создавший собственную фракцию в Российской социал-демократии, развивал следующую концепцию. Поскольку буржуазия в России действительно не способна возглавить революционное движение, полная победа демократической революции в этой стране мыслима не иначе как в форме диктатуры пролетариата, опирающегося на крестьянство. Только рабочее правительство, поддержанное крестьянством, в силах разрешить весь комплекс проблем, стоящих перед революцией. Ни буржуазная диктатура, ни даже революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства не в состоянии это сделать. Пролетарская диктатура, которая неминуемо осуществит не только социалистические, но и попутно демократические задачи, даст в то же время мощный толчок международной социалистической революции. Победа пролетариата на Западе оградит Россию от буржуазной реставрации и обеспечит ей торжество социализма.

В центре этой концепции, таким образом, лежала идея осуществления мировой перманентной революции, начало которой должен был положить непосредственно социалистический переворот в России. Троцкий концептуально обосновал не только возможность, но и неизбежность победы социалистической революции в одной стране, причем в стране отсталой в социально-экономическом и политическом отношениях, являвшейся наиболее слабым звеном мировой капиталистической системы. Впервые он изложил эту теорию в систематическом виде в 1906 г. в работе «Итоги и перспективы», хотя начал разработку этих идей ранее[23]. Вот что он писал по этому поводу: «В стране, экономически более отсталой, пролетариат может оказаться у власти раньше, чем в стране капиталистически передовой… Представление о какой-то автоматической зависимости пролетарской диктатуры от технических сил и средств страны представляет собою предрассудок упрощенного до крайности „экономического“ материализма. С марксизмом такой взгляд не имеет ничего общего. Русская революция создает, на наш взгляд, такие условия, при которых власть может (при победе революции должна) перейти в руки пролетариата»[24].

При этом Троцкий никоим образом не отрицал революционную роль крестьянства как союзника пролетариата, его опоры. Это хотелось бы подчеркнуть особо, принимая во внимание, что взгляды Троцкого по данной проблеме подвергались усиленной фальсификации в советской историографии. Фактически он эту роль в то время переоценивал, ибо, согласно его концепции (как она изложена в «Итогах и перспективах»), выходило, что крестьянство в России в 1905–1906 гг. уже было готово поддержать диктатуру пролетариата. Недооценивал же он, похоже, нечто совсем иное — способность определенных слоев крестьянства к политической самостоятельности. Поэтому он считал излишним, чтобы пролетариат даже временно, пока будут решаться демократические задачи революции, допустил влияние крестьянства (то есть соответствующих крестьянских партий) на свою правительственную политику. Вместе с тем он отнюдь не исключал, а, наоборот, считал естественным вхождение в рабочее правительство революционных представителей непролетарских общественных групп. «Здравая политика заставит пролетариат приобщить к власти влиятельных вождей мещанства, интеллигенции или крестьянства, — писал он. — Весь вопрос в том, кто даст содержание правительственной политике, кто сплотит в ней однородное большинство?.. И когда мы говорим о рабочем правительстве, то этим мы отвечаем, что гегемония будет принадлежать рабочему классу»[25].

Таким образом, троцкизм явился самым радикальным из всех течений марксизма, сформировавшихся к тому времени в Российской социал-демократической рабочей партии. Вместе с тем концепция Ленина тоже была достаточно радикальной. Если мы забудем на минуту о той напряженной полемике, которая имела место между Лениным и Троцким в период, предшествовавший Февральский революции 1917 г., то увидим, что при всех очевидных различиях в рассматриваемых доктринах было немало общего. Ленина и Троцкого сближали как неверие в революционные потенции русской буржуазии, приведшее их к утверждению, что революция в России с самого начала перерастет рамки классической буржуазной демократии (до какой степени — это уже другой вопрос), так и общая установка на поддержку революционного процесса в России серией социалистических революций международного пролетариата. «Русская революция имеет достаточно своих собственных сил, чтобы победить, — писал Ленин. — Но у нее недостаточно сил, чтобы удержать плоды победы… Русской революции нужен нерусский резерв, нужна помощь со стороны. Есть ли такой резерв на свете? Есть: социалистический пролетариат на Западе»[26].

Практическое воплощение концепции Ленина вообще неизбежно снимало какие-либо теоретические разногласия большевиков и Троцкого. Ведь не к чему иному, как фактически к той же самой коммунистической диктатуре, о которой писал Троцкий, оно не вело, несмотря на заверения Ленина. Ее действительная реализация была маловероятной, во-первых, потому что рабочие и бедное крестьянство, пауперы и люмпены, составлявшие социальную базу левого крыла российского революционного движения, ни к какому капитализму не стремились. Наоборот, их вели на борьбу ярко выраженные антирыночные социальные чувства[27]. Трудно представить, как бы они, столкнувшись к тому же с буржуазией в процессе установления своей гегемонии в революции, стали после захвата власти способствовать «широкому и быстрому» развитию капитализма. Во-вторых, вызывает сомнения и возможность практического разделения власти между рабочим классом, который, по Ленину, уже должен был бы ко времени формирования правительства установить свою гегемонию в революции, и крестьянством.

Уязвимость положения Ленина о совместной рабоче-крестьянской диктатуре была, кстати, точно подмечена Троцким в полемике с большевиками. «Можно, конечно, назвать это правительство диктатурой пролетариата и крестьянства, диктатурой пролетариата, крестьянства и интеллигенции или, наконец, коалиционным правительством рабочего класса и мелкой буржуазии, — подчеркивал он. — Но все же останется вопрос: кому принадлежит гегемония в самом правительстве и через него в стране?»[28]. Разумеется, на практике эта гегемония принадлежала бы наиболее сильному и активному партнеру, и, если бы рабочий класс, а фактически большевики захватили в соответствии с установкой Ленина руководство народной революцией еще в процессе ее развития, совершенно очевидно, что отказываться от своей диктатуры они бы не стали.

Вместе с тем в тактическом плане ленинская теория, как видно, принципиально отличалась от схемы Троцкого и в этой связи могла иметь определенное значение как программа, направленная на привлечение к блоку с большевиками возможных союзников из числа крестьянских партий. Однако само название теории Ленина как бы символизировало ее противоречивость: «революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства». (Как может быть диктатура демократической?) Концепция же Троцкого была более цельной в своей откровенной направленности на установление коммунистической власти в России.

Общность исходных позиций Троцкого и Ленина в большой степени объясняет тот факт, что, когда в марте – апреле 1917 г. революционный подъем в России поставил в повестку дня вопрос о практической борьбе большевистской партии за непосредственную государственную власть, Ленин сам отказался от ряда существенных положений своей теории, выдвинув курс на непосредственную социалистическую (то есть перманентную) революцию, в ходе которой, как он позже подчеркивал (в полном, даже местами текстуальном, совпадении с Троцким), большевики «решали вопросы буржуазно-демократической революции походя, мимоходом, как „побочный продукт“… главной и настоящей, пролетарски-революционной, социалистической работы»[29]. Позиции Ленина, таким образом, практически по всем основным вопросам совпали в то время с установками Троцкого[30]. Чтобы окончательно убедиться в этом, можно хотя бы сопоставить ленинские «Письма из далека» и «Апрельские тезисы» с серией статей Троцкого, опубликованных в конце марта – начале апреля 1917 г. в нью-йоркских журналах «Новый мир» и «Ди Цукунфт» («Будущее»)[31]. Тождество выводов двух революционеров очевидно.

Более того, есть основания полагать, что, придя к идее необходимости непосредственного социалистического переворота в России, Ленин существенным образом пересмотрел и характер своих прежних теоретических дискуссий с Троцким. По крайней мере об этом свидетельствует предсмертное письмо известного деятеля ВКП(б) А. А. Иоффе Троцкому от 16 ноября 1927 г. В нем, в частности, говорится: «Я неоднократно Вам заявлял, что собственными ушами слышал, как Ленин признавал, что и в 1905 году не он, а Вы были правы. Перед смертью не лгут, и я еще раз повторяю Вам это теперь»[32].

Речь, разумеется, шла о теории перманентной революции. Конечно, воспоминание Иоффе не может служить неопровержимым доказательством, однако его нельзя сбрасывать со счетов. Иоффе был одним из честнейших людей в большевистской партии и вряд ли стал бы кривить душой накануне гибели.

В любом случае приходится констатировать: Февральская революция и последовавшее за ней развитие революционных событий элиминировали основные теоретические разногласия между Троцким и Лениным. В итоге руководимый большевиками Октябрьский переворот в России произошел, по существу, в соответствии с политической теорией Троцкого, выдвинутой им в 1906 г. и взятой РСДРП(б) на вооружение в 1917 г. (Не случайно в первые годы после Октябрьской революции работа Троцкого «Итоги и перспективы» неоднократно переиздавалась, в том числе на иностранных языках, как теоретическое истолкование Октября.) Сам же большевизм обогатился новым (фактически троцкистским) идейно-теоретическим содержанием и именно как таковой получил дальнейшее развитие в послефевральских работах как Ленина и других бывших идеологов старого большевизма, так и Троцкого, в конце июля 1917 г. официально вступившего в РСДРП(б) и сразу занявшего в ней одно из руководящих мест. Сразу же после Октябрьского переворота идеи мировой перманентной социалистической революции стали пропагандироваться большевиками и за рубежом, в том числе в еще более, чем Россия, отсталых восточных странах. В марте 1919 г. они легли в основу программы вновь образованного Коммунистического Интернационала.

Какая же из доктрин в большей степени соответствовала классическому марксизму, приверженность которому декларировали представители всех трех направлений? Думаю, наиболее убедительный ответ дал русский философ Н. А. Бердяев, подчеркивавший, что Ленин (еще более это применимо к Троцкому) «делал из марксизма совершенно оригинальные по отношению России выводы, которые вряд ли могли быть приняты Марксом и Энгельсом»[33]. В то же время теоретически в концепции меньшевиков все соответствовало учению Маркса. И это-то как раз и являлось их «Ахиллесовой пятой». Марксизм Плеханова был, по мысли Бердяева, лишь «крайней формой русского западничества», своего рода «книжно-кабинетным истолкованием марксизма»[34]. Он не соответствовал социальной и политической реальности России, не вписывался в традиции русской политической и этнонациональной культуры, не отвечал тому типу общественного сознания, который свойственен простому русскому человеку (характерными элементами этого сознания являются мессианизм, непонимание демократии и неприятие ее, аскетическое отношение к культуре, жертвенность, склонность к нигилистическому цинизму и т. п.)[35].

Нетерпение, революционную экзальтацию Ленина и Троцкого меньшевики считали крайне опасными для дела реального социализма. Однако оба направления, и ленинизм, и троцкизм, отражали российскую действительность. В радикальном русском коммунизме нашла свое выражение специфика пролетарского крыла массового революционного движения в России, которое объективно было направлено против начавшего свое становление капитализма. Пролетарские массы города и деревни, поднявшиеся на великую антиимпериалистическую и антибуржуазную революцию, ненавидели или презирали рынок (в зависимости от опыта общения с ним) и выступали (в деревне) за сохранение правил общинного существования[36]. Ленинизм и троцкизм, кроме того, в огромной мере являлись реалией мирового развития начала XX в., характеризовавшегося резким обострением революционной активности народных масс.

Приспособление марксизма к российским условиям (или, на языке Бердяева, «русификация и ориентализация» марксизма) вело, таким образом, к закономерному появлению и усилению именно троцкистского и ленинского идеологических течений. В этой ситуации меньшевики, как и другие демократы, не имели серьезных шансов на успех. Демократия в России вообще была, по сути дела, обречена. Это, кстати, очень точно подметил М. Вебер еще в период первой русской революции 1905–1907 гг., когда он обратил особое внимание на роль традиционной общинной идеологии («архаического аграрного коммунизма») в российском массовом революционном движении и, соответственно, на слабость либерализма[37]. Показательно, что многие выводыМ. Вебера относительно русской революции, в том числе положение о политическом бессилии русской демократии, совпадали с ключевыми установками большевиков и Троцкого. Вебер же, как известно, был независимым наблюдателем, и то, что его оценки во многом сближались со многими тезисами российских радикалов, свидетельствует лишь о понимании последними соответствующих сторон отечественной действительности.

Вместе с тем, несмотря на радикализм российских революционеров, политическая программа Троцкого вплоть до апреля 1917 г. не пользовалась у них большой популярностью. Большинство российских социал-демократов следовало либо за Лениным, либо за меньшевиками. Связано это было в первую очередь с тем, что в мировоззрении Троцкого сочетались различные по своему характеру и социокультурным истокам идеи. Теория перманентной революции представляла собой центральное положение троцкизма. Однако ею, разумеется, не ограничивалось его содержание. Помимо проблем стратегии и тактики будущей революции в России и ее связи в новую историческую эпоху с мировым революционным процессом Троцкий уделял много внимания и вопросам организационного строительства социал-демократической (позднее — коммунистической) партии. И здесь его позиции также существенно отличались от ленинских.

Первое столкновение двух революционеров произошло на II съезде РСДРП (июль – август 1903 г.). Судя по протоколам съезда, расхождения проявились как раз по организационным вопросам, нашедшим отражение в двух принципиальных пунктах повестки дня: обсуждении параграфа I устава и выборах центральных партийных органов. Это явствует и из «Дневника заседаний II съезда РСДРП», который вел Ленин[38].

Дискуссия по параграфу I устава развернулась, как известно, вокруг двух формулировок — ленинской и мартовской. Ленин предлагал считать членом РСДРП всякого, кто, помимо прочего, поддерживает партию «личным участием» в одной из партийных организаций. Мартов настаивал на достаточности «личного содействия». Полемика, таким образом, шла вокруг самого понятия «партия», принципов ее организационного строительства. Центром разногласий фактически стал вопрос о соотношении внутрипартийной демократии и централизма. Ленин выступал решительным защитником централизации, специально подчеркивая необходимость оберегать твердость, выдержанность и идейную чистоту партии[39]. Мартов и его сторонники, одним из которых был Троцкий, ратовали за широкую, эластичную организацию, за свободный союз единомышленников, не связанный жесткой партийной дисциплиной. Они не могли принять точку зрения Ленина, который подчеркивал, например, в брошюре «Что делать?»: «Единственным серьезным организационным принципом для деятелей нашего движения должна быть: строжайшая конспирация, строжайший выбор членов, подготовка профессиональных революционеров. Раз есть налицо эти качества, — обеспечено нечто большее, чем „демократизм“, именно: полное товарищеское доверие между революционерами… Для избавления от негодного члена организация настоящих революционеров не остановится ни перед какими средствами»[40]. Именно поэтому и на съезде, и особенно после него Троцкий настойчиво повторял мысль о том, что организационное подчинение индивидуума партии приведет к перерождению последней в узкую радикально-заговорщическую организацию. Наиболее резко Троцкий критиковал организационные планы Ленина в своей брошюре «Наши политические задачи», которая вышла через год после съезда, в августе 1904 г. Желая показать, к чему может привести чрезмерное увлечение централизмом, Троцкий нарисовал такую картину: «Партийная организация [то есть аппарат партии] „замещает“ собою Партию, ЦК замещает партийную организацию, и, наконец, „диктатор“ замещает собою ЦК… комитеты делают „направление“ и отменяют его в то время, как „народ безмолвствует“… „организация профессиональных революционеров“, точнее, ее верхушка, является центром социал-демократического сознания, а под этим центром — дисциплинированные исполнители технических функций»[41].

Ясно, что взгляды Троцкого в этом вопросе были в то время гораздо ближе марксистским, чем ленинские. Они соответствовали тому, например, о чем писал Энгельс в одном из писем Марксу: «Мы не нуждаемся… ни в какой поддержке со стороны какой-либо партии какой бы то ни было страны… Разве могут подходить для какой-либо „партии“ такие люди, как мы, которые, как чумы, избегают официальных постов? Какое значение имеет „партия“, то есть банда ослов, слепо верящих нам… Революция — это чистое явление природы, совершающееся больше под влиянием физических законов, нежели на основании правил, определяющих развитие общества в обычное время… Только держа себя независимо, будучи по существу более революционным, чем другие, можно, по крайней мере, хоть некоторое время, сохранить свою самостоятельность по отношению к этому водовороту… Не надо не только никаких государственных постов, но, пока возможно, — и никаких официальных партийных постов»[42]. Однако позиции основателей марксизма (а Маркс в данном случае не оспаривал мыслей Энгельса) и следовавших за ними Троцкого и Мартова явно не отражали специфики оппозиционной политической деятельности в России, придавленной диктатурой царизма. Тем не менее понять их позиции можно. Ведь в сознании участников революционного демократического движения были еще живы образы Робеспьера, Ткачева, Нечаева, других революционеров-экстремистов, достаточно скомпрометировавших понятия «организационного централизма» и «революционной дисциплины». Ленин же оказался большим прагматиком, вписав свои организационные схемы в традиции российской оппозиции. Это во многом способствовало тому, что он в отличие от Троцкого смог создать крепкую массовую партию[43].

Следуя логике разногласий относительно устава, Троцкий встал в оппозицию Ленину и в вопросе о выборах центральных партийных органов. Голосование, как известно, принесло победу Ленину. Троцкий оказался в рядах меньшинства.

Его пребывание в меньшевистской фракции было недолгим. Уже в 1904 г. разногласия между ним и лидерами меньшевиков относительно возможностей гегемонии пролетариата в революции достигли такой степени, что в сентябре Троцкий объявил об отходе от меньшевиков. Но и к большевистской фракции он не примкнул.

Троцкий продолжал придерживаться независимой точки зрения. И именно поэтому вплоть до середины 1917 г., находясь формально вне фракций, прилагал немало усилий для примирения меньшевиков и большевиков. С этой целью летом 1912 г. в Вене он создал в рамках российской социал-демократии так называемый «августовский блок», на деле объединивший лишь сторонников Троцкого, а также часть бундовцев, меньшевиков и большевиков-ликвидаторов. Точка зрения Троцкого относительно возможности сосуществования в одной партии различных социал-демократических группировок не изменилась и с началом мировой войны, несмотря на то что он сам занял решительные интернационалистские позиции и всю войну выступал с осуждением политики империализма под лозунгом «пролетарской революции».

И даже вступление Троцкого в РСДРП(б) еще не свидетельствовало о полном принятии им ленинской концепции партии, хотя внешне это и выглядело та к. Да, уже в мае 1917 г. он начал вносить коррективы в свою организационную платформу, взяв курс на разрыв с меньшевиками-оборонцами, но все же, присоединяясь к большевикам, похоже, отдавал себе отчет, в какую организацию вступает. Об этом можно судить, по крайней мере, по воспоминанию Н. А. Иоффе — дочери его ближайшего соратника, присутствовавшей как-то в начале лета 1917 г. при одной из бесед своего отца с Троцким. Последние обсуждали вопрос о слиянии их малочисленной группы («Междурайонной организации объединенных социал-демократов») с РСДРП(б)[44]. По словам Надежды Адольфовны, ее отец тогда возражал Троцкому, настаивавшему на объединении. Дискуссия затянулась. «Лев Давидович! Они же политические бандиты», — не выдержал, наконец, Иоффе. «Да, я знаю, — ответил Троцкий. — Но большевики сейчас единственная реальная политическая сила»[45].

Лишь позже, с осени 1917 г., во взглядах Троцкого, по-видимому, произошел перелом. Тесное сотрудничество с Лениным, подготовка и осуществление Октябрьского переворота, руководство Красной армией в период гражданской войны отодвинули старые споры с апологетами централизма на задний план. Чрезвычайная обстановка требовала сплочения, и Троцкий активно поддерживал многие ленинские мероприятия, направленные на ограничение демократии в партии (известную резолюцию X съезда РКП(б) «О единстве партии» и пр.). Стремясь объяснить свою линию поведения в то время, он позже писал, что «его [Ленина] собственная организационная политика вовсе не представляет одной прямой линии. Ему не раз прошлось давать отпор излишнему централизму в партии и апеллировать к низам против верхов. В конце концов партия в условиях величайших трудностей, грандиозных сдвигов и потрясений, каковы бы ни были колебания в ту или иную сторону, сохраняла необходимое равновесие элементов демократии и централизма»[46].

Трудно заподозрить Троцкого в неискренности. Скорее всего он действительно верил в то, что писал. Хотя в ряде случаев даже в послеоктябрьский период пытался оказывать противодействие другим лидерам РКП(б), в том числе Ленину, когда последние, с его точки зрения, проявляли излишнее стремление к централизму, а соответственно, к внутрипартийной замкнутости. Особенно показательна его реакция на предложения Ленина, высказанные во время работы XI конференции РКП(б) (декабрь 1921 г.) по вопросу о чистке партии и условиях приема в нее. В первый день конференции Ленин, по существу, поддержал проект соответствующей резолюции, устанавливавший жесткие ограничения приема; в проекте говорилось даже о необходимости временно, на шесть месяцев, закрыть доступ в партию. Свои соображения по этому поводу Ленин изложил 19 декабря в письме кандидату в члены ЦК П. А. Залуцкому (автор проекта), члену Центральной контрольной комиссии А. А. Сольцу и членам Политбюро[47]. В ответ Троцкий высказал решительное несогласие, почувствовав, что принятие резолюции может в огромной степени способствовать катастрофической бюрократизации партийного аппарата.

«В. И.! У меня очень большие сомнения по поводу Ваших запретительно-ограничительных предложений насчет приема в партию, — написал он Ленину 21 декабря. — У нас сейчас, вероятно, 400 000 членов, и это — на 1½ года почти останется. При неизбежной тенденции всякие ответств[енные] и полуответствен[ные] посты поручать партийцам у нас будет замкнутая партия администраторов. Рабочим, фактически работающим на заводах, надо всемерно облегчить вступление в партию, сократив кандидатство до ½ года maximum. Лучше время от времени чистить здание, чем закупоривать все окна и щели.

Партия администраторов значит партия пользующихся привилегиями. Одни — более осторожно и „тактично“, другие — менее осторожно… Разумеется, я подчеркиваю только одну сторону дела, но она чревата большими осложнениями…»[48].

Ленин с возражениями Троцкого в принципе согласился[49], однако уже через два года Троцкий вновь ощутил, что «равновесие элементов демократии и централизма» в партии оказалось нарушенным. В октябре 1923 г. он восстал против системы внутрипартийного «аппаратного террора», заговорив о необходимости расширения внутрипартийной демократии. Этому были посвящены его письмо членам ЦК и ЦКК от 8 октября 1923 г., ряд статей в «Правде», брошюра «Новый курс», речь на XIII съезде РКП(б) [май 1924 г.], другие выступления. «Тот режим, который в основном сложился уже до XII съезда [то есть уже до апреля 1923 г.], а после него получил окончательное закрепление и оформление, — писал Троцкий 8 октября 1923 г., — гораздо дальше от рабочей демократии, чем режим самых жестких периодов военного коммунизма. Бюрократизация партийного аппарата достигла неслыханного развития… Теперь нет и в помине …откровенного обмена мнений по вопросам, действительно волнующим партию… Секретарскому бюрократизму должен быть положен конец»[50].

Троцкистская концепция партии являлась, таким образом, во многом демократической, а потому и не пользовалась в России серьезной поддержкой — ни до, ни после Октябрьской революции. Простому русскому человеку с характерным для него тоталитарным сознанием, не имевшему ни малейшего представления о гражданском обществе и личной свободе и представлявшему себе оппозиционную деятельность в традициях тайных религиозных сект, она была чужда уже чисто психологически.

Аккумулировав в теории перманентной революции социальные чувства огромной массы российского населения, Троцкий в то же время в вопросах строительства организации, призванной возглавить эту революцию, действовал в традициях западной политической культуры, одним из важнейших элементов которой был классический марксизм. И если в том, что касалось возможности активизации в России массового радикального движения с целью захвата политической власти, он был достаточно реалистичен, то в своей теории демократической компартии, по сути дела, исходил из субъективистских оценок. Подобная дихотомия во многом предопределила его политические достижения и поражения.

Большевизм же, напротив, базируясь изначально на ленинских антидемократических установках, в 1917 г. получил свое логическое структурное дополнение, впитав в себя троцкистскую доктрину перманентной революции. Неудивительно, что очень скоро он превратился в доминирующую политическую идеологию отсталой России, приведя в конце концов массы отчаявшейся бедноты к величайшему социальному перевороту.