Я открыла глаза.

И увидела темноту…

У темноты был запах.

Шкур, сырых от человеческого пота.

Горелого масла.

И трав…

Последний был особенно сильным, словно я очнулась не во мраке, а посреди цветущего поля, на который кто-то набросал вонючих шкур и дымящихся масляных факелов…

А потом я в этой темноте различила слабый огонек и лицо испуганной женщины, освещенное им.

– Дроттнинг, ты очнулась?

– Не… знаю… – проговорила я, едва шевеля во рту деревянным языком.

Женщина метнулась назад, и ее звонкий крик разорвал на части мрак, окутывающий меня:

– Хвала асам, наша королева выжила!!!

Я пошевелилась, при этом боль пронзила все тело. Но это была хорошая боль, та самая, которая сигнализирует: ты жива, просто долго лежала без движения, вот тело и онемело.

А еще я поняла, что вокруг меня не так уж темно. Сквозь щели в одной из стен пробивался слабый свет, позволяющий разглядеть мой королевский закуток в длинном доме общины.

И еще я была вся мокрая от пота…

Неудивительно.

На мне было надето что-то вроде вязаного шерстяного свитера, под которым чувствовалось нечто липкое, с острым концентрированным запахом тех самых трав, который я ощутила, как только пришла в себя. Кстати, эта мазь, частично впитавшаяся в толстый свитер, довольно чувствительно жгла кожу. Послабее, чем горчичник, но весьма ощутимо.

С трудом я приподнялась на своей лежанке, села… И тут в мою каморку буквально вбежал старый Тормод.

– Жива… – выдохнул он. – Слава Одину! И Ньёрду, который смог поступиться своей жертвой.

– Откуда ты… знаешь? – спросила я, с трудом проталкивая слова через пересохшее горло.

– Только Один мог заступиться перед богом моря за свою валькирию, – проговорил Тормод, пожав плечами – мол, очевидно же. – Ты видела их?

– Не знаю… – проговорила я.

Мой разум девушки двадцать первого века подсказывал, что меня посетила галлюцинация. Но когда бред настолько реален, то поневоле возникают сомнения в том, что увиденное было бредом…

– Значит, видела, – кивнул Тормод. – Все, кто имел счастье созерцать богов, сомневаются в том, что это было правдой, хотя их фюльгья, оставшаяся в мире живых, знает, что увиденное произошло на самом деле.

– Хватит разговаривать, старик! Покажи нам нашу дроттнинг! – раздался рев Рауда снаружи – моя каморка была слишком тесной для того, чтобы вместить всех желающих посмотреть на меня.

– Она еще слишком слаба, – попытался защитить меня Тормод. Но я уже поднялась с лежанки, хотя меня неслабо качнуло при этом. Пришлось схватиться за стену и примерно полминуты постоять, пока я справилась с головокружением.

– Я выйду к людям… Я должна… – проговорила я.

И вышла как была: босая, в дурацком свитере до колен с зелеными пятнами от травяной каши, которой я была натерта.

Но, наверно, ни одну из царствующих особ люди не приветствовали настолько радостно и искренне, как меня!

Вся община собралась в длинном доме. Суровые викинги растягивали до ушей рты, непривычные к улыбкам. Многие женщины плакали. А маленькая рабыня Рунгерд, ловко поднырнув под локоть охраняющего меня Тормода, бросилась ко мне, обняла, прижалась лицом и всем телом, бормоча и всхлипывая:

– Ты живая, Лагерта… Асы не забрали тебя… Многие говорили, что нужно отдать тебя Ньёрду, бросив в море, но Рауд сказал, что вызовет на хольмганг любого, кто посмеет причинить тебе вред. Я так рада, что Тормод тебя спас своими травами и заклинаниями…

– Я тут ни при чем, – покачал головой старик. – Пока валькирия вместе с фюльгья Лагерты находились в Асгарде, я лишь поддерживал тепло в теле нашей дроттнинг, чтобы им было куда вернуться.

И вот тут я прикусила губу…

Лагерта…

Я больше не чувствовала ее присутствия в своей голове.

Там была лишь я – и только я.

Никакой двойственности, никакого чужого опыта.

От воспоминаний скандинавской девушки остались лишь следы в памяти, какие бывают, когда кто-то расскажет тебе о своей жизни. Так неужто правда Лагерта осталась там, в обители богов, а я спустилась в Мидгард, чтобы занять ее тело и пройти какое-то Великое Испытание, о котором говорили боги? И, если я его не пройду, то мы обе отправимся в Хельхейм, скандинавский ледяной ад, в существование которого после такого и не захочешь – поверишь.

Но все равно мой разум девушки двадцать первого века отказывался принимать то, что все больше казалось очевидным…

Внезапно, повинуясь некому порыву, я задрала рукав своего свитера… и замерла, увидев на своей руке вдавленные следы, словно совсем недавно ее с силой сжимали чьи-то когтистые лапы.