Из Москова в Нижний на дорогу уходит около трех суток, и поезд все время движется почти без остановок. Самая продолжительная из них – не больше получаса. За это время пассажиры вываливают из вагонов, заполоняя перроны. Тот, что «чистый», предназначенный для занимающих первый класс пассажиров, по традиции отгорожен от остального пространства для публики попроще цепью солдат. Караул потел в зеленых мундирах и высоких киверах с длинными султанами, вытянувшись во фрунт под звуки оркестра, наигрывающего задорные мелодии. Тут же для пассажиров первого класса имелся и свой буфет с расторопной прислугой и непомерно задранными ценами. Нам же приходилось довольствоваться деревянными киосками, в которых торговали пирогами, блинами, пивом и квасом. Кое-где даже наливали дешевое вино, а то и водку. За прилавками стояли, как правило, либо толстые бабы в цветастых платках с таким хабалистым характером, что разговаривать с ними было просто невыносимо, либо уроженцы Средней Азии, норовящие постоянно обвесить, обжулить или обмануть со сдачей. Правда, и бабы в платках были столь же вороваты – тут уж, как говорится, слов из песни не выкинешь.

Натаскивать к бою Дорчжи в пути было невозможно. Потеря времени, столь ценного в преддверии важного и весьма сложного турнира, меня раздражала до крайности. Но поделать с этим ничего не мог, пришлось просто смириться и утешать себя надеждой на то, что уж на палубе парохода мы все наверстаем. Да еще и в сложных условиях, что очень важно. Утешение, надо сказать, весьма сомнительное, ну да ничего – иного в тот момент просто не оставалось.

Ехали мы всю дорогу молча. Команда у меня подобралась из людей не слишком разговорчивых и уж о прошлом друг друга точно не расспрашивающих. Даже золотая ладанка, или, как назвал ее сам Дорчжи, пайцза, висящая на шее у молодого монгола, никого особо не заинтересовала. Он скрывал ее под одеждой. И понятно почему – испещренная письменами, отлитая из золота, она, наверное, стоила приличных денег. Для поездного и перронного воришки так просто целое состояние. Однако на одной из станций, где нам меняли паровоз, стояла особенно сильная жара, и Дорчжи неосторожно расстегнул несколько пуговиц на рубашке. Это произошло еще в вагоне, где духота была такая, что казалось, ты вдыхаешь чей-то пот, – настолько им пропитался воздух. Выйдя на перрон, Дорчжи позабыл о пуговицах – ведь там духота была ничуть не меньшей. Он принялся, как и все мы, быстро разминаться, чтобы заставить кровь скорее бежать по жилам. Когда делал наклоны, золотая пластинка выскочила из-за расстегнутого воротника рубашки и повисла свободно на крепком шнурке. Уверен, что не только я и бойцы команды заметили ее, хотя Дорчжи быстро опомнился и сунул ее под рубашку.

По возвращении в вагон расспросов ему было уже не избежать.

– Занятную штуку ты на шее носишь, – как бы невзначай сказал я, – только осторожней с ней будь.

– На такую много кто позариться может, – кивнул сидящий рядом со мной Корень. – Золото, оно, как ни крути, а всегда в цене.

– За пайцзу я убью любого, – отрезал Дорчжи, и в голосе его лязгнул металл. – Это все, что осталось у меня от матери.

– Я понимаю, как она дорога тебе, – кивнул я, но Дорчжи перебил меня:

– Откуда тебе это знать, капитан? Разве ты сирота?

– Уже – да, – спокойно ответил я. – Моя мама умерла родами, и я ни разу не видел ее лица, а отец ушел из жизни три года тому назад. Но это не имеет значения. Я отлично понимаю ценность для тебя этой золотой пластинки. Ты попался на воровстве, хотя мог бы продать ее и купить столько еды, сколько не унес бы в руках.

– И это притом, что тебя бы бессовестно обманули, – добавил Армас. – Если продать ее по истинной цене, уверен, ты смог бы питаться отнюдь не впроголодь несколько лет. И на крышу над головой хватило бы.

– Так что впредь будь осторожней с этой твоей пайзой – или как ее там? – подвел итог я. – За нее тебе, не задумываясь, пустит кровь любой вор.

Нападение не заставило себя ждать. Дорчжи прижали в тамбуре вагона уже на следующей остановке поезда. Нас мастерски оттерли от него какие-то затесавшиеся в толпу молодчики крепкого телосложения, одетые крестьянами. А сразу трое пронырливых типов в дешевеньких костюмчиках заскочили в вагон следом за Дорчжи. Нам же пришлось поспешать в соседний и запрыгивать в него едва ли не на ходу.

– Армас, Вахтанг, не дайте никому занять наши места, – на ходу принялся я раздавать команды, будто на арене. – Корень, за мной!

Мы как можно быстрее протолкались через вагон, в котором пассажиры занимали места и ругались, обнаруживая на своих прежних других людей. Временами доходило до потасовок. Однако мы, решительно работая локтями, упорно двигались к своей цели. Миновав два тамбура, оказались в нашем вагоне. Армас с Князем поспешили к купе, в котором мы сидели прежде, и тут же принялись чуть ли не силой освобождать наши места. Правда, спорить с ними ни у кого желания не возникало – слишком уж опасными ребятами выглядели оба. Мы же с Корнем двинулись к тамбуру, где Дорчжи противостоял типам в дешевых костюмах.

– Нож нужен? – на ходу тихо спросил у меня Корень.

– Давай, – кивнул я, протягивая снизу руку так, чтобы это не было слишком заметно, и тут же в ладонь мою ткнулась изогнутая костяная рукоять – Корень, конечно же, знал ответ на свой вопрос раньше, чем задал его.

Я не стал совать нож за пояс – все равно мне его очень скоро придется пустить в ход.

Мы распахнули двери тамбура – и взглядам нашим предстала такая картина. Дорчжи загнали в угол, на лице парня начали наливаться багрянцем будущие синяки, он явно оказывал врагам сопротивление. И весьма умелое. Нападавших было больше троих. К типчикам в дешевых костюмах присоединились несколько фальшивых крестьян. Сейчас пара здоровых парней, что оттирала нас на перроне, держала крепко Дорчжи, прижимая его спиной к стенке тамбура. Двое из трех типов в дешевых костюмах валялись на полу. Один без сознания, второй стонал, держась обеими руками за сломанную ногу. Штанина его стремительно пропитывалась кровью. Третий же шарил по груди Дорчжи, стараясь найти золотую пластинку. Еще один из фальшивых крестьян стоял у двери тамбура, чтобы распахнуть ее в нужный момент. А вот караульных бандиты не выставили, что было большой ошибкой с их стороны.

Ни я, ни Корень ничего говорить не стали – зачем слова, когда собираешься вступить в драку. Это только книжные герои произносят монологи, стоя лицом к лицу с врагом. Как будто это время нельзя потратить с куда большей пользой. Например, всадить нож в спину одному из держащих Дорчжи фальшивых крестьян.

Корень ловко отработанным ударом перерезал горло бандиту. Я же ударил второго «крестьянина» – не столь эффектно, зато надежно. Длинное кривое лезвие пробило легкое, заставив грабителя надсадно кашлянуть кровью. Он отпустил Дорчжи и начал оседать на пол. Убитый Корнем бандит повалился мешком, без толку зажимая страшную рану на горле. Меж пальцев его ручьями струилась кровь.

– Бери того, что у двери, – кивнул я Корню на последнего оставшегося фальшивого крестьянина.

Дорчжи тоже не растерялся. Он врезал локтем в лицо типчику в костюме, который только что шарил у него за пазухой. Я тут же перехватил типа за воротник пиджака и сильно приложил спиной на противоположную стенку тамбура.

– Слушать сюда, – рыкнул я ему прямо в лицо. – Хочешь жить?

Тип в дешевом костюме преувеличенно активно принялся кивать головой, став похожим на китайского болванчика.

– Передай другим поездным ворам, чтобы оставили нас в покое, – произнес я спокойным тоном. – Следующих уже никто щадить не будет.

Я обернулся к Корню, стоявшему ближе всех к двери тамбура, кивнул ему. Слов не понадобилось – запорожец быстро справился с простеньким замком на ней и распахнул настежь. Поезд ехал достаточно быстро, и в тамбур ворвался поток горячего воздуха.

– Выбрасывайте эту падаль по одному, – велел я Корню и Дорчжи, и те споро принялись за дело.

Один за другим полетели на насыпь трупы фальшивых крестьян, за ними – двое типчиков в дешевых костюмах. Тот, что был без сознания, так и не очнулся и молча отправился на насыпь, а вот второй орал, словно его резали. Конечно, Корень и Дорчжи не особенно с ним церемонились, стараясь только в крови не испачкаться.

– Сам прыгать будешь или выкинуть? – участливо спросил я у последнего бандита.

– Сам, – снова закивал китайским болванчиком тот.

Мне пришлось его лишь слегка подтолкнуть в нужном направлении. Перекрестившись перед прыжком, жулик ухнул с поезда – только его и видели.

– Теперь понял, чем чревата может быть твоя неосторожность в следующий раз? – высказал я Дорчжи, но этим и ограничился. Незачем и дальше пилить парня, точно сварливая жена.

Дорчжи кивнул и ничего отвечать не стал. Да и что тут скажешь? Он осознавал, что виноват, и понимал, что все могло обернуться для него куда хуже, не поспей мы вовремя.

Дорчжи быстро привел в порядок одежду, однако с лицом, на котором уже наливались будущие синяки, ничего не поделать. Но раз ничего не исправишь, то лучше смириться и вернуться в вагон в максимально приличном виде. Что мы и сделали. Благо в крови никто сильно не испачкался и даже в лужи, натекшие от жулика со сломанной ногой и трупов фальшивых крестьян, не наступил.

Купе наше занимали Армас и Вахтанг. Они едва скрывали свое беспокойство. Еще немного – и оба ринулись бы в тамбур, выяснять, что же там произошло.

– Не было проблем с нашими местами? – как можно непринужденней спросил я у Армаса.

– Никаких, – ответил тот.

– Те, кто занимали их, только увидели мою рожу и тут же сбежали, – усмехнулся Вахтанг.

– Решили не связываться с витязем в тигровой шкуре, – поддержал шутку Корень, преспокойно усаживаясь на свое место.

Я бросил взгляд на Дорчжи – парень держался молодцом, и не скажешь, что только что на его глазах прикончили несколько человек. Он и сам имел прямое отношение по крайней мере к одному серьезному увечью. И трупы выкидывал с отменным равнодушием. Однако, как долго оно продлится, я сказать не мог. Бывало, что и опытных бойцов накрывало, что уж говорить о парне, вряд ли прежде участвовавшем в чем-то подобном сегодняшней потасовке в тамбуре. С другой стороны, это даже полезно для него – неплохой урок перед грядущими боями на арене в Бухаре. Уж там-то крови будет предостаточно, а о жестокости и говорить не приходится.

Несмотря на мои опасения, Дорчжи вел себя вполне спокойно, он даже задремал, когда солнце скрылось за горизонтом и дневная жара немного спала. Сон постепенно сморил и остальных, и вскоре вагон привычно наполнился храпом и посапыванием. Я сложил руки на груди и прикрыл глаза, казалось, лишь на секунду, чтобы открыть их снова среди крымской пыли и жары.

Наверное, этот сон мне навеяла жуткая духота, стоявшая в поезде. Скорее всего, именно так чувствовал себя Конрад фон Эрлихсхаузен – тот самый Готский рыцарь, которого я спровоцировал перед атакой на Арабат. Он искренне и яростно ненавидел меня, точно так же искренне и яростно, как и всех славян. Он считал нас низшей расой, Untermensch, которых следует уничтожить, а тех, кто пригоден для простейшей работы, обратить в рабов. Тем более что многие из крестьян, трудящихся на полях России, и не поймут разницы – ведь они рабы своих господ и лишь сменят одного хозяина на другого.

Вот с таким настроем шел в бой благородный рыцарь Конрад фон Эрлихсхаузен. Он облачился в полный тяжелый доспех, изготовленный лучшими оружейниками Нюрнберга. Конь его был закован в латы ничуть не легче и потому галопом мог проскакать не больше полусотни метров. Как раз столько, сколько нужно, чтобы набрать силу для таранного удара, перед которым не устоит ничто. Щита Конрад не носил. Его заменял утолщенный левый наплечник, из-за которого левой рукой рыцарь мог только держать поводья. Ну да больше и не надо. На поясе его висели ножны с длинным мечом, однако это больше дань традиции и рыцарственности. В бою Конрад больше полагался на тяжелую булаву и длинное копье со стальным наконечником.

Взобравшись с помощью оруженосцев на коня, Конрад захлопнул забрало и привычно вдохнул запах металла, разогревшегося на жаре. Он любил его, потому что всегда напоминал о Крестовых походах против богопротивных сарацин. Конечно, Конрад не участвовал в них, но любил воображать себя одним из бесстрашных крестоносцев, несущих истинную веру в те земли, от которых отвернул Господь свой лик.

Сквозь узкую щель забрала он отчетливо видел врагов, выстроившихся на окраине деревни. Им никак не устоять перед мощью Готских рыцарей. Славян сомнут в единый миг, растопчут копытами могучих коней. И помощь британцев не понадобится вовсе.

Конрад поднял копье, призывая своих людей к атаке. Тут рядом протрубил сигнальный горн. Рыцари пустили коней медленным шагом. Неотвратимой поступью, будто сама судьба, надвигались они на позиции русских. Вот перешли на быстрый шаг по новому звуку горна. Третий напев его стал сигналом перейти на рысь, набирая разгон для страшного таранного удара, который не выдержит ни одно построение. И вот лишь сто метров разделяют Готских рыцарей и славян. Конрад отлично видит квадратные щиты и островерхие шлемы тяжелых бойцов, за ними поблескивают на солнце хищно изогнутые лезвия бердышей. Всадники переходят в галоп под звуки сигнального горна. Как одно, разом опускаются копья.

Удар!

Но он оказывается не столь сокрушительным. Русские обманули! Они не желают честно сражаться. Длинные копья пробивают фанерные щиты, которыми загорожена примитивная баррикада. Во все стороны летят обломки бердышей и того хлама, из которого баррикада была сложена. Рыцари врываются на единственную широкую улицу Арабата – их кони устали и уже не могут нестись прежним галопом. Да и зачем? Ведь врага нет!

– Разворачиваемся! – выкрикнул Конрад фон Эрлихсхаузен, почуявший особым воинским чутьем ловушку. Он еще не понимал, что именно придумали чертовы русские, но осознал главное – надо как можно скорее вырываться из тесноты Арабата.

Вот только сделать этого ему не дали!

Арбалеты ударили из окон домов – тяжелые болты разили без промаха и без пощады. Распахнулись двери, и оттуда выскочили солдаты с бердышами, тут же обрушив их на замешкавшихся рыцарей. Они напирали на всадников с флангов, группами по пять-шесть человек выходили из мелких переулков, отходящих от единственной улицы Арабата. А с фронта атаковали тяжелые бойцы – на этот раз настоящие, а не бутафорские. Они теснили всадников массивными щитами, стараясь поразить коней под ними быстрыми ударами боевых топоров. Готские рыцари побросали бесполезные копья и отбивались мечами и булавами. Вот только толку от их действий было мало – зажатые с флангов, теснимые с фронта, они не могли даже отступить толком. Не могли развернуть коней в тесноте единственной улицы Арабата.

Это не было боем – это было избиением. Трупы Готских рыцарей валились на еще дергающиеся в конвульсиях тела их коней. Спастись удалось лишь троим – тем, кто скакал последними. Один рыцарь, страшно израненный болтами и ударами бердышей и топоров, вырвался из этой кровавой бани. Конь под ним спотыкался – получил не меньше ранений, чем всадник. Несчастное животное сделало лишь пять шагов и повалилось в пыль, принявшуюся с жадностью впитывать кровь. Чудом вырвавшиеся из схватки оруженосцы в доспехах куда легче тех, что носят полноправные Готские рыцари, подхватили старшего брата ордена и забросили его на спину одной из многих лошадей, лишившихся всадников.

Никто не преследовал отступавших немцев, которым так и не пришли на помощь британские войска. Лишь четверо вернулись в лагерь осаждающих.

Рыцарь умер от ран в тот же день, не дожив до заката. Рыцарем этим был Конрад фон Эрлихсхаузен.

Заметки на полях

Средняя Азия

Раскинувшееся на многие версты пространство занимает несколько крупных ханств – остатки Золотой Орды и народности, некогда подчинившиеся ей. Сильнейшими среди ханств можно назвать Хивинское, Кокандское и Кундузское, однако надо всеми ими возносится древняя Бухара. Город столь старый, что пережил не один десяток династий. Он знал Саманидов, Караханидов и Хорезмшахов, чьи имена вряд ли вспомнят даже нынешние правители эмирата. Лишь учителя в медресе вбивают их в бестолковых учеников. Без особого, впрочем, толку. Зато помнят великого Чингисхана, который въехал верхом на коне в соборную мечеть города, обозначив в нем свое владычество. С тех пор его имя предано проклятию в Бухаре.

В пятнадцатом веке Бухара снова становится столицей государства – Бухарского ханства, позднее ставшего эмиратом, однако оставшимся ханством по своей сути. Здесь человек не стоит ничего, если он не может постоять за себя. Здесь правят сила и беззаконие. Здесь можно покупать и продавать людей столь же свободно, как и всякую скотину. Иногда скотина еще и стоит дороже. Здесь на улицах пляшут дервиши, едва прикрыв чресла набедренной повязкой и то и дело пуская изо рта пену. Здесь женщины прикрывают лица и тут же продают свои тела за бесценок. Здесь дворцы возносятся над лачугами нищих – мусульманские беи и татарские мурзы осыпают жен и любовниц золотом не задумываясь о том что в считаных саженях от их домов люди мрут с голоду как мухи.

В остальных ханствах ситуация не слишком отличается, однако там куда меньше золота и куда больше нищеты Потому ханы Коканда и Кундуза признавали главенство Бухары. Конечно, пока еще существовало Кундузское ханство, десять лет назад покоренное Дост-Мухаммедом, объединившим несколько ханств в государство, получившее название Афганистан. Хива, славящаяся своими рабскими рынками где можно было купить и могучих эфиопов с черной, как смола, кожей, и славян с русыми волосами, и персов, и арабов, и кого угодно. Здесь проводили кровавые игры каждый день – в бойцовских ямах люди гибли ради удовольствия публики, проливая на потеху свою кровь.

Весь этот регион как вступил в Средневековье, в то время будучи кое в чем даже более развитым, чем Европа так и застрял в этом периоде на многие сотни лет, не двигаясь вперед ни на единый шаг. И это всех вполне устраивало – и владык, и владетельных беев с мурзами, а у простого люда никто, как водится ничего и не спрашивал.

В Нижнем Новгороде мы почти без задержки пересели с поезда на пароход. Новенький колесный корабль под названием «Баян» стоял у пристани, попыхивая изредка паром из трубы, но, кажется, больше для вида. Я был уверен, что машина его остановлена на профилактику. Принадлежал пароход обществу «По Волге» и ходил из Нижнего прямиком в Астрахань. Такой маршрут устраивал меня как нельзя лучше, ведь именно в Астрахани наша команда должна присоединиться к эскорту посольства в Бухаре.

Справившись в кассе общества, на какое число и время назначено отплытие «Баяна», я узнал, что отчалит он назавтра ровно за час до полудня. Полтора дня отдыха после почти трех суток сидения в вагоне, где даже ноги толком не вытянуть, были для всей команды настоящим подарком. Я купил билеты в кассе, выбрав для нас пару кают второго класса. На самые роскошные тратиться не стал – все же разбрасываться деньгами не стоит. Кто знает, что ждет нас в Бухаре? Но и покупать третий класс, а это по сути гамаки в больших кубриках, где яблоку негде упасть, не захотел. Все-таки мы команда игроков достаточно хорошего уровня и можем себе позволить приличные места на пароходе.

– Сегодня отдыхаем, – объявил я команде, ожидавшей меня на пристани неподалеку от кассы общества. – Наш пароход отходит завтра в одиннадцать утра.

– И что будем делать, командир? – спросил у меня Корень.

– Для начала надо прилично поесть, пока никто из нас язву не заработал на поездных харчах, а потом… – Я развел руками. Мол, кто во что горазд. – Денег, кому надо, выдам.

Корень переглянулся с Ломидзе. Оба были теми еще ходоками, и, бывало, даже я присоединялся к их загулам в недорогих ресторанчиках, где они сводили с ума провинциальных барышень рассказами о кровавых схватках на аренах по всему миру. Любимой игрой их была такая. Они просили понравившуюся им девушку, которую удалось уже усадить за столик, назвать город, куда она хотела бы попасть больше всего. Как правило, девичьи фантазии не отличаются оригинальностью и чаще всего звучат названия вроде Лютеции Парижской или, в крайнем случае, Рима, у особенно желающих выделиться на фоне подруг фантазии хватало на вторую столицу Двуединой монархии – Константинополь. Конечно, во всех этих городах нам довелось побывать и сражаться на их аренах, и далеко не худших. О чем Корень с Ломидзе, ну и я, когда присоединялся к ним, с упоением рассказывали впечатлительным провинциалкам. Но после Лондиниума у меня не было желания играть в подобные игры.

– Дорчжи, – постаравшись не слишком исковеркать имя парня, обратился к нему Корень, – идем с нами. Командир, сколько выделишь на… эту, как ее… – Он прищелкнул пальцами, пытаясь вспомнить, что я ему говорил в свое время.

– Культурную программу, – усмехнулся я, отсыпав в подставленные ковшиком ладони запорожца рубля три серебром и медью – сдачу с империала, которым я заплатил за наш проезд до Астрахани. – Вполне хватит обоим, – кивнул я, убирая кошелек.

– Ну не особо разгуляешься на эти-то деньжищи, – быстро пересчитал монеты Корень.

– Вот и правильно, – осадил его вечно недовольный этими самыми «разгулами» Корня и Ломидзе Армас. – Нечего деньги просаживать на кабаки и женщин.

– А для чего тогда вообще драться на арене? – задал риторический вопрос философским тоном Ломидзе, приняв при этом вид совершенно романтический и разрушая обычный свой образ недалекого кавказского человека. – Зачем проливать свою кровь, если не тратить заработанное на вино и женщин?

Мишин отвернулся от них, всем видом стараясь показать, что ничего общего иметь с этой парочкой не желает.

– В этот раз без тебя, командир? – спросил Корень, хотя ответ ему был заранее известен.

Он и не стал дожидаться его, а обернулся к Дорчжи:

– Так что ты решил, парень? Ты с нами или в гостиницу коротать вечер с командиром и Армасом?

Дорчжи глянул на меня, будто прося разрешения, и я посчитал, что сейчас лучший момент, чтобы напомнить, как изменилось его положение.

– Запомни, Дорчжи, – сказал ему я, – ты больше не ученик. Ты человек свободный и имеешь право распоряжаться своей жизнью так, как тебе угодно. Я капитан твоей команды, но это не значит, что ты должен передо мною в чем-то оправдываться или просить разрешения. Теперь твоя жизнь только в твоих руках, понятно?

– Да, – неуверенно произнес Дорчжи и обернулся к Корню с Вахтангом: – Да, я с вами.

– Наш человек, – хлопнул его по спине Князь, и вместе они направились вверх по деревянному настилу прочь с пристани.

– Где встречаемся, командир? – спросил у меня Корень, прежде чем последовать за ними.

– Вон, – махнул рукой я на ближайшее здание, возвышавшееся над пристанью, – в том доходном доме. Думаю, там будет пара нумеров. Я сниму. Ключ оставлю у управляющего, так что не сильно шумите, когда будете возвращаться.

– На выезд с цыганами ты нам денег не дал, – пожал плечами Корень.

– Вы и сами не хуже цыганского табора шорох наводить умеете, – усмехнулся я.

Управляющий домом, оказавшийся к тому же его хозяином, нормально отнесся к моей идее оставить у него ключ для загулявших товарищей.

– Это нынче у нас затишье, – произнес он с какими-то мечтательными нотками в голосе, – а вот придет время ярмарки, тогда всем тесно станет. А у меня бессонница от возраста развилась давно уже, – добавил он, – так что пускай приходят хоть в полночь-заполночь. Главное, чтобы других жильцов не будили.

За это я поручиться не мог, однако уверил хозяина небольшого доходного дома в том, что мои товарищи будут вести себя исключительно тихо. Он не поверил мне, но виду не подал.

– Послушай, Армас, – сказал я Мишину, повернувшись к нему, вставать и даже садиться никакого желания не было, – а что ты делаешь со своей частью выручки за победы? Корень с Вахтангом все, что не прогуливают, держат у меня и на эти деньги покупают какое-нибудь понравившееся им оружие. Думаю, в Бухаре оба обзаведутся какими-нибудь новыми игрушками. Гладкий, царствие ему небесное, отправлял большую часть семье, куда-то в Таврическую губернию. Он мне как-то говорил даже название своего села, но я позабыл. Ему оттуда письма слали постоянно – вся деревня на него молилась буквально. Родственники дома новые справляли, свадьбы играли остальным на зависть, скотину заводили новую – богатели, в общем. Я им отправил всю его долю за Лондиниумские игры и то, что после было. А вот, что ты со своими деньгами делаешь, я ума не приложу. Сколько раз задавался этим вопросом, но ответа на него у меня нет.

– Я с тобой уже почти два года, командир, – усмехнулся в усы Мишин, – а ты только сейчас решил меня об этом спросить.

В тоне его не было ни капли осуждения – только удивление. Я в ответ лишь плечами пожал. А что мне еще оставалось? Он был прав на все сто.

– В банк я деньги кладу, – сказал Мишин. – У меня длительные вклады под небольшой процент в нескольких банках. И в наших, и в заграничных. Когда придет время закончить карьеру, я возьму эти деньги и куплю на них хутор в родных местах. Свиней заведу и кур, женюсь на вдовушке, если Бог даст, еще и детей приживу.

Я был обескуражен его словами. Да что там – у меня просто слов не было. Конечно, Армас человек приземленный, и мечты у него вроде бы самые что ни на есть простые, но какие-то совсем уж стандартные, будто штампованные с одного клише. Свой хутор, свиньи, куры и теплая вдовушка под боком – что еще нужно, чтобы достойно встретить старость?

– Послушай, – наконец, произнес я, – но ведь скопленного, даже под низкий процент, уже хватит и на хутор, и на свиней, и на сватовство к достойной женщине, ведь так?

– Но мне все еще интересно драться на арене, – с совершенно серьезным видом ответил Армас, и я так и не понял до конца, подшучивает он надо мной или нет.

С людьми вроде него этого никогда не поймешь до конца, они всегда просто убийственно серьезны.

Ушедшие в загул Корень, Ломидзе и Дорчжи вернулись уже глубоко за полночь. Без цыган, зато с гитарой. Они грохотали по деревянному полу каблуками, а по коридору разливались трели струнных переливов. Наигрывал, конечно, картлиец, вряд ли Дорчжи умел так хорошо, а уж Корень был напрочь лишен музыкального слуха, и если затягивал распевную казацкую песню, то фальшивил настолько самозабвенно, что хотелось прикончить его на месте.

– Не для меня придет весна, – как по заказу запел Корень, отчаянно фальшивя. – Не для меня Днепр разойдется, и сердце радостно забьется в восторге чувств не для меня!

Однако продолжать не стал. Хлопнула дверь снятого мною для них нумера, отрезав все звуки. Успокоенный тем, что загулявшие бойцы вернулись и теперь нормально переночуют, я повернулся на бок, замотался как следует в одеяло – ибо ночью уже было весьма свежо – и заснул.

Все мои крымские сны можно в той или иной мере назвать кошмарами, однако этот был даже среди них чем-то из ряда вон. Я плохо запомнил его – сон разбился на череду мелких эпизодов. Первым оставшимся в памяти была моя последняя встреча с Дереком Лэйрдом. Он сидел верхом на отличном коне рядом с другими британскими офицерами, одетый в красный мундир с белой перевязью.

– Я думал, вы отправились домой сразу после нашего поединка, – заявил я, глядя на него снизу вверх.

Офицеры прибыли для последних переговоров перед атакой на Арабат. Условия они выдвигали те же самые, что и перед атакой Готских рыцарей, соглашаться на них я, конечно же, не собирался.

– Временный патент, будь он неладен, – буркнул Лэйрд, – теперь я обязан отработать весь его срок.

– Надо было внимательней читать контракт, – усмехнулся я, шутливо отдавая ему честь, – особенно когда имеешь дело с англичанами.

– Если вы окончили пикировку, – ледяным тоном бросил капитан Чэдлер, откинувший всю свою показную симпатию по отношению ко мне, – то мы откланяемся и атакуем вас ровно через четверть часа.

Британцы славились своей пунктуальностью – не подвели и на этот раз. Стоило мне захлопнуть крышку карманных часов и выглянуть из-за невысокого бруствера, как увидел первые шеренги наступающих. Точно в назначенное время. В первых рядах шагали ландскнехты, нанятые тем же принцем Альбертом для поддержки Готских рыцарей. Во время атаки всадников они то ли не успели, то ли не пожелали поддержать их, но теперь уверенно наступали впереди британских шеренг. Закованные в броню, лишь немногим уступающую рыцарской, с двуручными мечами на плечах и широкими тесаками за поясом, одетые богато и пестро, они демонстрировали нам свою силу, желая одним только видом сломить. За ними поднимался в небо целый лес пик и алебардных лезвий – это уже британская пехота. Солдаты ее шагали ровными рядами, будто на параде, стучат башмаки, и мне кажется, что я слышу поскрипывание кожи и позвякивание легких доспехов. Офицеры спешились, не желая получить шальную стрелу или болт. Выкатывают на позиции баллисты и скорпионы люди лейтенанта Коупленда, минута – и в сторону Арабата летят первые снаряды.

Я спрятался обратно за бруствер, надежно защищающий меня от стрел и чугунных шаров. Те врезались в него, ломая густо понатыканные колья. Отвечать нам было на это нечем, оставалось просто переждать до тех пор, пока враг не приблизится настолько, что бомбардировать нас станет слишком опасно – можно и по своим попасть. До того мы сидели в неглубокой траншее за бруствером и ждали.

Наконец, бомбардировка прекратилась, и я тут же скомандовал своим егерям начать стрелять. Они ловко поднялись во весь рост, наплевав на возможную опасность, и дали слаженные залпы во врага. Каленые болты на коротком расстоянии легко пробивали броню уверенно шагающих ландскнехтов – прочные кирасы не спасали. Разодетые, будто на пир, а не на войну, наемники валились на землю один за другим. Вот только неожиданным наш залп для них не стал. Оставшиеся в живых резво бросились к нашим позициям, вскидывая двуручные мечи. Шагающие следом солдаты в красных мундирах ускорили шаг.

Сам бой я почти не запомнил. Только какие-то отрывки – чьи-то перекошенные лица, блеск стали, кровь, боль… Сумбур полный. И вдруг лицо человека – знакомое до боли, но откуда, никак не могу вспомнить…

– Рад, что ты пережил Арабат, – улыбается человек с удивительно знакомым лицом, – и, что из плена вернулся, рад вдвойне.

Он хотел хлопнуть меня по плечу, но я, наверное, так скривился от предчувствия боли, что он тут же опустил руку.

– Прости, друг, – говорит он, – прости, я и забыл, что ты сильно ранен.

– Положим, ты этого не знал, – отвечаю я.

– Ну уж целехоньким бы тебя британцы в плен не взяли, – несколько натянуто смеется он.

И снова все обрывается…