Летное поле и воздушный порт в Москове выглядели еще менее впечатляюще, чем лондиниумские. Причальных мачт не было – немногочисленные грузовые и пассажирские дирижабли швартовались прямо к вбитым в твердый грунт мертвым якорям. Они зависали над выделенными им местами, сбрасывая вниз несколько десятков прочных канатов, а причальная команда споро вязала прочные узлы, швартуя дирижабль. Представляю себе, каково приходится этим дюжим ребятам в ветер.

Но нам повезло – погода выдалась просто отличная. Все пассажиры «России» радовались, покидая вечно затянутое дымом из сотен фабричных труб небо Лондиниума. Нас лишь раз всерьез потрясло, когда мы пересекали Ла-Манш. Шквалистый ветер заставлял дирижабль плясать в небе, вызывая у многих приступы морской болезни. Единственным ограничением во время шквалов был запрет выходить на открытую палубу. Оно и понятно – сдует же в единый миг. В остальном же мы, как и в любое время, вольны были гулять по всему небесному кораблю. Вот только делать это особого желания ни у кого не возникало – всем вполне хватало коротких вылазок на завтрак, обед и ужин. А пассажиры первого класса и немногочисленных люксов и вовсе предпочитали их пропускать, заказывая еду прямо в каюты.

Во время первой же остановки я вместе с командой спустился на землю. Было это в Страсбурге – городе, который столько раз переходил из рук в руки во время многочисленных войн германских княжеств с Францией, что уже не понять, чего в нем больше – французского или немецкого. На его улицах было полно офицеров французской армии в неприятно знакомой мне синей форме с красными штанами. Они любезничали с молодыми дамами, позванивая шпорами и ножнами сабель, и глядели свысока на всех, одетых в штатское.

Я спустился на землю, взяв с собой всю команду, для того чтобы раз и навсегда закрыть один неприятный вопрос. Я был уверен, что никто из моих парней не оставит прихваченные в лаборатории доктора Моро листки с записями на дирижабле – слишком уж те были ценны.

Наняв прямо на летном поле фиакр, велел извозчику везти нас на ближайший пустырь. Тот недоверчиво поглядел на усевшуюся к нему в коляску компанию крепких парней и уже хотел было отказаться ехать куда-либо, но я предупредил это его желание.

– Держи, – бросил ему золотую гинею. Мой французский был куда лучше английского – все же я учил этот язык с детства и в семье мы часто общались и друг с другом и с прислугой именно на нем. – Думаю, этого достаточно, чтобы убедить тебя, что мы не грабители.

Извозчик попробовал золото на зуб, быстро спрятал монету за пазуху и щелкнул вожжами. Лошадка его резко зацокала подковами. Ехать далеко не пришлось – фиакр недолго попетлял между домов и остановился на самом краю глухого пустыря. Наверное, он видал немало темных дел, и под завалами мусора, если покопаться в них хорошенько, можно найти не одно тело, а то и расчлененные части нескольких. Вот почему для задуманного мной пустырь подходил идеально.

Мы выбрались из фиакра, и я повел команду в глубь пустыря. Сильно, конечно, забираться не стал – смысла не было. Намеренно пропустил всех немного вперед, а сам остановился и глянул на бойцов так, как, бывало, смотрел на своих солдат еще до Крымской кампании.

– Обыскивать никого не буду, – заявил я. – Просто прошу вас как моих бойцов – людей, привыкших доверять мне во всем. Выкиньте сейчас под ноги все, что вытащили из лаборатории доктора Моро. Не буду никого уговаривать и делать выводов из ваших поступков, – добавил я, стараясь быть как можно лаконичней, чтобы никому не показалось, что я на самом деле начал всех уговаривать. – Хочу, чтобы вы поняли одно. У меня есть веские причины уничтожить все, найденное в лаборатории.

И я первым, подавая остальным пример, вынул из-за отворота пиджака сложенную в несколько раз пачку листов и уронил ее себе под ноги. Почти сразу за мной так же поступил и Армас. Ингерманландец, ни слова не говоря, вытащил из-за спины аккуратно перевязанную пачку и бросил ее поверх моей.

– Ну раз ты так говоришь, командир, – легко расстался и со своими трофеями Ломидзе. – Тебе видней, в конце концов.

– Это ты вещи Тараса прошерстил, значит, – мрачно глянул на меня исподлобья Корень.

– Ты от меня не отстал, – ответил я ему в тон. Слова его, и то, как они были сказаны, мне совсем не понравились.

Однако противиться Корень не стал. Швырнул свою пачку листов поверх всех. Ни спирта, ни керосина у меня с собой припасено не было, и я пожалел об этом, когда принялся разжигать получившуюся кучу бумаги. Слежавшиеся, пропитавшиеся потом листы разгорались с трудом, да и порывистый ветер, напоминающий о шквалах над Ла-Маншем, вовсе не помогал. И все же через некоторое время бумага начала корчиться и съеживаться в охвативших ее языках пламени. Опасное знание погибло навсегда – по крайней мере какая-то его часть.

Заметки на полях

Команда

Наверное, каждый капитан команды игроков может с уверенностью сказать, что собрал вокруг себя очень интересных людей. Даже спроси вы это у карфагенянина, вроде Магарбала, у которого вся команда – его рабы он и то с упоением будет рассказывать о каждом из них. Конечно, так, словно о лошадях хорошей породы или охотничьих соколах, однако для людей, уверен слов он найдет куда больше.

Глядя на своих бойцов, я вижу не только людей, вместе с которыми выхожу на арену, кому, не задумываясь, готов доверить свою спину. Иначе в команде и быть не может. Я часто задаюсь вопросом, кто из них связан с нашей разведкой? И не могу дать однозначного ответа – каждый очень интересный человек.

Взять хотя бы Корня – мы с ним плечом к плечу еще с Крымской. Вместе прошли Крым, Рим. и медные трубы, но могу ли я с уверенностью сказать, что знаю его? Конечно же, нет И дело не только в том, что запорожец очень закрытый человек, «вещь в себе». Порой мне кажется, он знает обо мне куда больше, чем хочет показать, но иногда это знание прорывается. В коротких усмешках или брошенных взглядах. В репликах, сказанных вроде бы невпопад, но с неким не ясным мне смыслом. Иногда Корень явственно ждет от меня какой-то реакции, а я просто не могу взять в толк, чего же именно он от меня хочет, и выглядит это крайне глупо.

Покойный ныне Тарас Гладкий тоже был далеко не таким простым, каким хотел показаться. Однако на профессионального разведчика походил мало – он плохо ум. ел скрывать эмоции и был подвержен перепадам настроения. Если бывал сильно не в духе, мог резать правду-матку, не задумываясь о последствиях.

Ломидзе все время хочет показаться этаким недалеким уроженцем картлийского села или в крайнем случае пригорода, однако говорит он слишком грамотно. Это выдает Вахтанга с головой. В Тифлисской губернии, на территории которой живет большинство народов Кавказа и Закавказья, так говорить, а уж тем более читать и писать умеют единицы. К тому же Ломидзе просто виртуозно обращается с оружием, и научиться чему-то подобному он мог только будучи родом из привилегированного сословия. Так что прозвище Князь вполне может оказаться его подлинным титулом.

А уж об ингерманландце и говорить не приходится. Я наводил о нем справки, узнавал у офицеров полка, где служил Армас. Всегда несложно найти общих знакомых, которые представят тебя такому же, как и ты, офицеру – ветерану Крымской кампании. В полку Армаса звали Тихоней – он не был замечен ни в каких нарушениях по части дисциплины, однако в тихом омуте, как известно… Из-за этого Мишина побаивались даже унтера званием постарше.

Никаких доказательств против кого бы то ни было из команды у меня, конечно же, не было, и я мог подозревать всех разом, но, что называется, за руку никого не ловил. Хотя, сказать по чести, не особенно и старался. Некоторых знаний лучше избегать. Быть может, начни я копать поглубже, расспрашивать своих армейских знакомцев, я бы выяснил куда больше. Однако всякий раз, задавая себе вопрос: «А надо ли это делать?», уверенно отвечал: «Нет, не надо».

Итак, Москов встретил нас приятной погодой. Большая часть пассажиров вывалила на открытую палубу, чтобы поглазеть на портовых рабочих, тянущих вниз наш дирижабль ничуть не хуже паровой лебедки, какой было оборудовано летное поле в том же Страсбурге. Наконец «Россию» крепко привязали к земле и сигнальщик поднял над головой зеленый флаг.

– Это значит, – сообщил всем услужливый стюард, – что нам разрешена посадка. Сейчас подкатят трап.

Не прошло и пяти минут, как показался трап. Он представлял собой широкую пологую лестницу, закрепленную на низкой паровой машине, пыхтящей будто самовар на колесах. То и дело из бортов ее били тугие струи раскаленного пара.

– Выглядит этот ваш трап как-то очень опасно, – произнесла дама, внимательно наблюдающая за конструкцией, медленно ползущей по ровному летному полю.

Признаться, я был склонен разделить это ее мнение.

– О нет, что вы, – тут же вступился за жутковатый агрегат стюард, – это совершенно безопасно. – Пар в котле машины имеет не столь высокую температуру, чтобы доставить кому-либо малейшие неприятности.

Дама поглядела на молодого человека с явным сомнением, однако вступать с ним в полемику посчитала ниже своего достоинства.

В непосредственной близости от дирижабля трап сбавил ход и полз теперь едва ли быстрее хромой черепахи. Пар почти перестал бить из его бортов. Подползя вплотную, трап остановился. Выскочившие матросы тут же принялись крепить его к фальшборту, чтобы пассажирам было удобнее покидать дирижабль.

Тут вдруг невидимый, записанный на пленку оркестр грянул задорный марш, и на открытую палубу вышел капитан «России». Одетый в роскошный белоснежный мундир, щедро украшенный золотым позументом, при форменной фуражке и раззолоченной трости, он не походил на небесного волка. В общем, и не должен был. Его задача, по большей части, – производить хорошее впечатление на пассажиров. Главная обязанность – в любой момент иметь уверенный вид.

– Господа, – звучным, хорошо поставленным, как у оперного певца, голосом произнес он, – рад был принимать вас на борту моего дирижабля и жду вас снова. Приятного вам возвращения на твердь земную.

Все принялись наперебой благодарить его, кто-то даже разразился аплодисментами, их подхватили остальные, и вот уже едва ли не вся открытая палуба «России» рукоплескала капитану. Я слабо понимал, откуда такая реакция. Присоединяться к хлопающим не стал, как и вся моя команда. Мы, игроки, вообще не слишком любим аплодисменты, потому что слышим их обычно перед тем, как начать резать друг друга на куски.

Не сговариваясь, мы двинулись к трапу. Матросы в чистых фланелевых робах улыбались нам на прощание, но как-то натянуто. Видно было – это их обязанность, и она им почти в тягость.

Мы спустились по трапу первыми. Лишь когда я уже ступил на землю, первые пассажиры застучали каблуками по ступенькам – основательно капитану поаплодировали.

Идти долго по летному полю не пришлось. Не успели мы добраться до здания воздушного вокзала, а к нам уже подлетел лихач на двуколке. Лихо подкрутив ус на гусарский манер, он обратился к нам с традиционным: «Эх, прокачу!».

– Маловат твой шарабан будет для всех нас, – отмахнулся я, – да еще и с вещами.

Поняв, что мы все вместе и будем искать экипаж соответствующего размера, лихач не стал приставать. Он тронул конька вожжами и покатил к длинной череде спускающихся с трапа пассажиров.

Но и нам долго шагать на своих двоих не пришлось. Увидев нашу компанию, подъехал извозчик на куда более внушительной пролетке. Не сговариваясь, я кинул ему несколько шиллингов – уверен, ушлый малый найдет, где их разменять по выгодному курсу.

– Значит, так, – не давая извозчику и рта открыть, заявил я, – сначала вези нас в гостиницу, которую обычно предлагаешь всем, кто не знает, где остановиться в Москове. А после поедем еще по одному адресу.

– Тогда накинуть бы, барин, – нудным тоном принялся выпрашивать извозчик, – а то эвон, даже не знаю, сколь вас катать придется.

– Недалеко будет, – махнул ему рукой я. – Езжай давай – приказчик гостиничный тебе накинет за постояльцев.

Извозчик наш был не лихачом, а обыкновенным ванькой, хоть и с номером на спине и даже с фонарем, выключенным по дневному времени. Отсюда и нудность его, и желание выпросить побольше. Сразу понятно – деревенский. Сбежал в город за длинным рублем, а достаются горемычному разве что копейки, да и те редко.

Несмотря на подобные мысли, бродившие в моей голове, накидывать ваньке не стал – никогда не питал жалости к людям. Профессия быстро от нее отучивает.

Гостиница, куда привез нас ванька, оказалась именно такой, какой я себе ее представлял. Не роскошный «Метрополь», но и не совсем уж клоповник – глаз все-таки на извозчика был наметанный.

– Выгружайтесь, – скомандовал я своим, кидая Корню несколько золотых гиней. – Займите пару номеров, и до вечера все свободны. Только сильно не напивайтесь.

Я проводил взглядом команду, без помощи носильщиков затащившую вещи в гостиницу, и хлопнул ваньку по плечу.

– Теперь вези на Николо-Песковскую, – велел ему, – я скажу, где остановиться.

– Ну вы хватили, барин, – всплеснул руками извозчик, – это ж, почитай, через весь город ехать. Накинули бы еще монетку аглицкую, а?

– Вези! – рыкнул я на него, начиная терять терпение, и ванька тут же повиновался – сразу понял, что везет барина серьезного, с таким шутки плохи.

Катать меня кругами ванька не стал – понял, что чревато будет. От гостиницы, где поселились, до нужного мне небольшого особняка на Николо-Песковской улице ехать было от силы четверть часа. Ванька управился за десять минут – не больше. Наверное, я сильно испугал его своим командным окриком. Выбираясь из коляски, все же кинул ему флорин – тот как раз остался у меня один. Сильно удивленный этим поступком, не ожидающий никакой премии, ванька даже поблагодарить забыл. Да мне и дела не было до его благодарности. Я подошел к двери особняка и трижды стукнул молотком по медной табличке.

Стоять перед дверью пришлось с минуту, если не дольше. Внутри дождались, пока извозчик отъедет подальше, а после слегка дрогнула занавеска на окне. Я не был профессиональным разведчиком, но подобные мелочи замечать привык. Наконец мне открыли – на пороге стоял знакомый угрюмый детина в ливрее слуги, сидящей на нем хуже, чем седло на корове. Он не стал спрашивать, к кому я и назначено ли мне, – сразу посторонился, и я в очередной раз подивился почти кошачьей плавности его движений. Не хотел бы встретиться с ним на арене.

Детина проводил меня на второй этаж – прямиком в просторный кабинет. Особнячок изнутри выглядел привычно пустым и нежилым. Хотя на полу и не было пыли, а медные рожки газовых фонарей и дверные ручки надраены, как на корабле. Все это создавало впечатление, что в доме только регулярно проводят тщательную уборку, а не живут. Все вещи стояли ровно на тех же местах, как и в мой предыдущий визит, а с тех пор миновало больше полугода.

И кабинет ничуть не изменился – в нем всегда царила полутьма, на стенах горели рожки с зачерненными колпаками, а окна были день и ночь закрыты тяжелыми бархатными шторами. Главенствовал надо всей обстановкой громадный стол, обитый темно-бордовым бархатом, под стать ему были и стулья, и кресло хозяина кабинета, и пара массивных книжных шкафов. Человек на фоне всей этой помпезной мебели просто терялся, хотя вроде бы щуплым он вовсе и не был.

Хозяин кабинета выглядел обыкновенным – самым рядовым человеком, на которого глянешь в толпе и тут же взгляд отведешь. Не цепляется за него глаз. В кабинете его можно было заметить лишь тогда, когда он сам того хотел. В этот раз он стоял у окна, а взгляд мой постоянно упирался в пустое кресло. Как будто хозяин кабинета должен был появиться там, стоит мне только отвернуться.

– Давненько вы не радовали меня своим появлением, граф, – произнес голос, который шел, казалось, от складок тяжелых штор. – Да и письма ваши меня, скажу откровенно, не слишком радовали.

– Простите уж великодушно, – развел руками я, – чем, как говорится, богаты.

– Граф, вам не идет это мещанское лицедейство, – отмахнулся хозяин кабинета. – Мы договорились о сотрудничестве, вы обещали нам помощь, и я не вижу результатов. Вы привезли бумаги доктора Моро? Они у вас?

– Нет, – покачал головой я. – Я собрал их у всей команды, и мы вместе сожгли то, что удалось заполучить в лаборатории Моро.

– Вы очень смелый человек, граф. Иногда я просто поражаюсь вашей смелости.

Хозяин кабинета, наконец, повернулся ко мне лицом. Я отметил про себя, что он удивительно похож на человека в сером сюртуке. Было нечто неуловимое, что роднило всех, связанных с разведкой, при отсутствии какого-либо внешнего сходства.

– Вы бросаете вызов смерти на арене. Однако вам мало этого риска, вы готовы вступить в конфликт с теми, чьей силы не знаете и близко. Скажите мне, почему вы так поступили, граф? Была ли это глупость или вы пытаетесь таким образом фрондировать, доказываете нам, что не подчиняетесь?

– Я просто слишком хорошо видел результаты, – ответил я. – И не хочу, чтобы какой-нибудь из районов Москова или Питера превратился во второй Уайтчепел, по которому бродят выродки, готовые вцепиться в горло всякому. Вот почему я уничтожил все бумаги Моро, что попали в руки ко мне и моим бойцам.

– Но вы понимаете, граф, что теперь Россия отстанет от Европы в этих исследованиях на годы.

– И слава Богу. Если нечто подобное Уайтчепелу появится в Лютеции Парижской или Кварт Хадаште, меня это не обрадует, но и не сильно огорчит.

– Насчет Москова с Питером я вас понял, – прервал меня хозяин кабинета. – Честно говоря, такой исход был вполне закономерен, именно поэтому я был против привлечения вашей команды. Однако шанс победить на играх в честь принца Альберта и отличиться там настолько сильно, чтобы вас заметили представители Ордена, имелся лишь у вас. Весьма прискорбный факт.

Я всем видом постарался показать, что никакой вины за собой не вижу, и говорить ничего не стал.

– У нас будет новое задание для вас, граф, – продолжил хозяин кабинета. – Как только вы восполните потерю, вам надлежит отправиться в Бухару, где присоединитесь к посольству графа Игнатьева. В Бухаре будут проводиться Большие игры в честь нового правителя – Музаффара. Игры, конечно, не столь впечатляющие, как в Лондиниуме, однако они для нас будут куда важнее, потому что на этих играх пытаются заправлять англичане через Ост-Индскую компанию. Как и все правители на Востоке, Музаффар склонен к жестоким и кровавым играм. Ваша задача – произвести на него наилучшее впечатление. Это даст нам преимущество в переговорах с новым правителем, на которого пока не оказывает влияния никто, хотя стремятся многие. В Бухаре пересеклись интересы России и Британии, Карфаген также желает урвать свой кусок. Победа в играх, конечно, не гарантирует нам союза с Музаффаром, но сделает его более чем реальным.

– Вы вручаете мне ключ к успеху миссии в Бухаре после того, что случилось в Лондиниуме? – Изображать искреннее удивление мне не пришлось.

– Мы можем быть в вас полностью уверены, – был ответ. – Именно благодаря лондиниумским событиям мы остановили свой выбор в этом деле на вас. К тому же вы отправляетесь далеко не в самое приятное путешествие, можете считать его опалой или немилостью с нашей стороны.

– Перед тем как я отправился в Лондиниум, вы обещали мне приоткрыть завесу тайны моего прошлого, – решил я напомнить хозяину кабинета, – и вы ничего не говорили тогда о бумагах доктора Моро.

– Вы еще имеете наглость напоминать мне об обещаниях? – рассмеялся тот. – Вы не принесли ровным счетом никакой прибыли и рассчитываете получить от нас что-либо? Это уже верх наглости, граф, ей-богу, не ожидал от вас ничего подобного.

Сказать, что сорвался, было бы ложью или, по крайней мере, сильным преувеличением. В тот момент отлично осознавал, что делаю, и понимал, что руководит мной гнев. Я стремительно преодолел разделяющее нас расстояние и, прежде чем хозяин кабинета успел хотя бы поднять руку, чтобы защититься от меня, схватил его за грудки. Легким ударом впечатал его в стену, все крепче сдавливая в пальцах лацканы пиджака.

– Вы уже трижды давали мне слово, – прохрипел я прямо в лицо хозяину кабинета. – В этот раз сказали, что откроете мне хотя бы часть информации вне зависимости от результата. Считали, что я живым не выберусь из Лондиниума? А вот хрен вам! Я жив и из Бухары вернусь. Уж будьте покойны на сей счет.

Дверь за моей спиной распахнулась – я почуял, как в кабинет врывается ливрейный слуга.

– Когда вернусь из Бухары, – произнес я, отпуская хозяина кабинета, – то получу от вас все ответы. Уж будьте покойны на сей счет.

Не знаю, откуда ко мне пристала эта присказка.

Я обернулся вовремя, как раз когда ливрейный слуга подбегал ко мне. Он действовал стремительно – обманный финт правой и почти следом быстрый выпад, кулак целил мне в печень. Такой удар вполне мог оказаться смертельным. Я переступил с ноги на ногу, словно в танце, и пинком отправил в короткий полет один из массивных стульев. Ливрейный с ловкостью, казалось бы недоступной человеку такого телосложения, перепрыгнул его и обрушился на меня всем весом. Он попытался нанести удары обеими руками одновременно слева и справа. Я пригнулся и ухватил его за ливрею. Теперь осталось лишь помочь детине самому впечататься в стену буквально в аршине от хозяина кабинета. Каким образом он сумел, подобно змее, извернуться всем телом и даже удержаться на ногах, я просто не представлял. Лишь чудом мне удалось уйти от его ответного удара. Я лихо перескочил через массивный стол, опрокинув на пол еще один стул. Детина ринулся на меня, секунда – и он твердо стоит обеими ногами на том самом столе и готовится к новому прыжку на меня. Я отпрыгнул назад и врезал по столу ногой. Каким бы массивным он ни был, но сильно пошатнулся от моего удара. Детина удержался на нем, однако прыгать не рискнул.

– Довольно! – громогласно гаркнул хозяин кабинета, я не ожидал, что он умеет не только говорить непривычным приглушенным тоном, но и кричать. – Прекратите! Слезай со стола, – уже тише бросил он детине в ливрее. – А вы, граф, убирайтесь вон. Вернетесь из Бухары, и мы поговорим о вашем прошлом. Но теперь прощайте, я вас более не задерживаю.

– Честь имею, – щелкнул я на военный манер каблуками.

Не знаю уж, из-за чего именно, но в ту ночь по возвращении моем из особняка на Николо-Песковской мне приснился сон о сражении. Виновато ли в том мое поведение в кабинете с плотными шторами и притушенными газовыми светильниками на стенах или просто так сложилось, точно я сказать, как всегда, не могу. Никакой ясности, если речь заходит о моих крымских снах, нет и в помине.

Я только закрыл глаза в гостинице, заснув, едва голова коснулась подушки, и тут же перенесся на несколько лет назад. Снова шагаю на правом фланге моего батальона, точно знаю, что за нашими спинами ребята Толстого тащат свои баллисты и скорострельные скорпионы, и с тревогой жду, когда же враг откроет по нам огонь.

Дождался – и куда скорее, чем хотелось бы!

Первое ядро из вражеской баллисты ударило в землю с сильным недолетом. Оно подскочило пару раз и подкатилось почти под ноги первым из моих егерей. К чести их, никто с шага не сбился.

– Арбалеты! – крикнул я, чтобы подбодрить солдат. С оружием в руках, как известно, мужчина чувствует себя намного уверенней. – Молодцами у меня!

Первое ядро было пристрелочным. За ним полетело второе и почти сразу третье. Вражеские баллистарии строили «треугольник ошибок», о котором рассказал мне перед битвой граф Толстой. Быть может, сардинцы и не были искусны в обращении с осадными машинами, но их позиция на Гасфортовых высотах все же очень сильна. Наши наступающие войска у их баллистариев как на ладони. Я отлично понимал это и готовился к худшему – ведь всегда лучше разочароваться в пессимистичных ожиданиях.

Баллистарии построили-таки чертов треугольник – чугунные ядра посыпались нам на голову настоящим дождем. Однако целили сардинцы все больше в орудия, движущиеся у нас за спиной. Увернуться от летящего сверху ядра для моих егерей особого труда не составляло. Конечно, не всегда, и мой батальон нес потери – чугунные шары пропахивали борозды в рядах солдат, оставляя корчиться на земле раненых, часто с оторванными или перемолотыми страшным ударом руками и ногами. Шагавшему рядом со мной унтеру – дядьке с лихо закрученными усами – ядро размозжило грудь, в мгновение ока превратив ее в кровавое месиво. Он рухнул как подкошенный, успев только просипеть: «Иисусе». Уверен, он был мертв еще до того, как тело упало на землю.

– Вперед, орлы! – гаркнул я. – Шагай веселей!

Я нес какой-то бред – даже сам не понимаю, откуда брались эти идиотские выкрики, но они помогали. Черт меня побери, они – помогали! Мои егеря подобрались, перестали кидать то и дело беспокойные взгляды на небо, откуда прилетали чугунные подарки сардинцев. Унтера подхватывали мои выкрики, ловили за шиворот солдат помоложе, когда те спотыкались или вовсе падали на четвереньки и их тошнило от страха и от вида боевых товарищей, превращенных ядрами в кровавые блины. Их тащили вперед, заставляя шагать, до тех пор пока они не приходили в себя достаточно, чтобы идти самостоятельно.

И тут по нам ударили из арбалетов и луков. Солдаты сардинцев намеренно принялись стрелять с предельной дистанции, чтобы внести как можно больше смятения в наши ряды. Им это удалось. Наступление на Трактирный мост замедлилось – передовые колонны едва шагали вперед, укрываясь за громоздкими мантелетами, собранными перед битвой. Пока в них не было надобности, деревянные щиты катили между шеренг, а теперь выставили, защищаясь таким образом от стрел и арбалетных болтов, которыми щедро осыпали нас сардинцы. Вот только те же самые мантелеты сделали нас крайне уязвимыми для осадных орудий. Ядра посыпались на наши головы, казалось, с удвоенной скоростью.

Ко мне примчался вестовой от графа Толстого.

– Господин поручик вас к себе просят, – выпалил он, хватая ртом воздух в промежутках между словами. – Дело срочное.

– Корень, остаешься за меня, – бросил я верному своему спутнику, и запорожец молча кивнул, подтверждая, что услышал и понял.

– Веди, – сказал я вестовому, и тот, не оглядываясь, бросился обратно, а я за ним.

Мы пробежали почти несколько саженей, низко пригибая головы. Мимо нас шагали солдаты моего батальона, а после – еще одного егерского, которому, как и моему, выпало в этом бою прикрывать орудия.

Прибежав вместе с вестовым, я дождался воинского приветствия от графа и еще пары офицеров баллистарии, стоявших рядом, и первым обратился к ним:

– Что у вас? Только быстро.

– Нас выбивают, как куропаток, – с яростным напором выпалил Толстой. – В батареях уже до половины солдат в расход списать пришлось. Если так и дальше пойдет, некому будет стрелять изо всех наших баллист и скорпионов.

– Мы тоже несем потери, – отрезал я ледяным тоном, стараясь голосом и всей манерой поведения несколько остудить пыл графа. – Если вы вызвали меня лишь для того, чтобы сообщить о потерях, то впредь прошу такими мелочами не беспокоить.

– Полковник, – схватил меня за плечо Толстой, – постойте, простите, я, видимо, разнервничался и веду себя как курсистка. Но если мы продолжим наступать так же, как сейчас, то мои слова окажутся правдой. Надо что-то предпринять, пока нас тут не перестреляли, как на утиной охоте.

– Так начните стрелять в них сами, черт вас побери! – стряхнул его руку с плеча я. – Вы же баллистарии – боги войны.

– Невозможно, – заявил один из товарищей Толстого, также поручик, только выглядевший немного постарше и говоривший с заметным остзейским акцентом. – Угол возвышения не позволяет стрелять по сардинцам на высотах Гасфорта.

– Нам никак не обстрелять их, – подтвердил граф. – Мы здесь для атаки на мост и укрепления перед ним.

– Значит, вражеские орудия целиком и полностью на нас, – кивнул я. – Вот только инициатива будет нарушением плана сражения, который довели до всех нас.

– Да вы понимаете не хуже моего, полковник, – снова вспылил Толстой, – что по плану этому мы шагаем ровными рядами на тот свет!

– Предлагаете мне нарушить приказ? – усмехнулся я, однако одного взгляда на лица офицеров баллистарии было достаточно, чтобы понять – им сейчас вовсе не до смеха. – Предприму все, что возможно.

Я первым отдал честь, хотя это и противоречило уставу, и бросился бежать обратно к своим егерям.

– Корень, – выпалил я сразу, как только добрался до своего батальона, – мухой к Тевкелеву, скажи, дело важное.

Казак умчался – только пыль из-под каблуков. Надеюсь, он скоро обернется вместе с Тевкелевым. Майор, командир 5-го батальона, шедшего сразу за моим, был человеком невысокого роста и удивительно проворным. Как и я, он предпочитал идти в бой пешим, понимая, что верхом представляет собой просто идеальную мишень.

Пока же Корень не вернулся вместе с ним, я бегло осмотрел нашу позицию. Продвижение почти остановилось, войска едва ползли по крымской пыли – теперь солдаты уже десятками гибли под смертоносным обстрелом. Многие мантелеты были разбиты ядрами, и бойцы передовых отрядов лишились какой бы то ни было защиты.

Это уже больше смахивало на истребление – и устроило его наше командование, от чего на душе становилось как-то совсем гадко.

Тевкелев прибежал, едва не обгоняя Корня, мундир майора был разорван в нескольких местах и густо забрызган кровью, но, судя по всему, чужой. Я даже не стал спрашивать, что с ним случилось, – не до политесов.

– Майор, нас истребляют, – заявил я с ходу, похоже ничуть его не удивив. – Если сейчас же что-либо не предпримем, то можно смело рыть себе могилы тут же, чтобы сардинцам облегчить работу.

– Наше командование и так облегчило им ее, как только можно, – бросил в ответ Тевкелев. – Что вы конкретно предлагаете, полковник?

– Бросок вперед всеми нашими егерями, поддержим копейщиков у моста, а там подтянутся и орудия за нами.

– Оставлять орудия без прикрытия, – пожал плечами Тевкелев, – за это по голове не погладят.

– Выбора у нас нет, – отрезал я, – и времени на сомнения тоже. Здесь – смерть верная, а там, – я ткнул пальцем вперед, в сторону Трактирного моста, перед которым застряла наша пехота, – риск хоть и смертельный, но все же. Решайтесь, Тевкелев, вы со мной?

– Командуйте, полковник, – казенным голосом, отдавая мне право на принятие решения как старшему чином, ответил Тевкелев.

– Тогда ведите своих егерей за мной, майор, – кивнул я.

Низко нагибая голову, Тевкелев умчался обратно, а я развернулся к спокойно шагавшему рядом с нами Корню:

– Передай всем офицерам батальона мою команду. Бегом к мосту, поддержать копейщиков, обстреливать предмостные укрепления.

– Слушаюсь, – махнул рукой, изобразив воинский салют, запорожец и снова умчался.

Не прошло и пяти минут, как мои егеря, послушные команде, перешли на бег, обгоняя вооруженных копьями и бердышами товарищей. Оба батальона пробежали мимо топчущейся на месте пехоты и еще через пять минут разворачивались в стрелковые шеренги перед земляными укреплениями сардинцев.

– Стрелять без приказа! – крикнул я, хотя и знал, что особой надобности в этой команде нет – все мои офицеры свое дело знают туго.

Первая шеренга егерей опустилась на колено, одновременно со второй, оставшейся стоять, вскинув тяжелые арбалеты. Несколько сотен рук разом нажали на спусковые скобы, отправляя в короткий полет шелестящую смерть. Болты со стальными наконечниками врезались в опешивших от нашего стремительного маневра, особенно неожиданного после нескольких часов неспешного марша и топтания на месте, сардинцев. Я впервые тогда увидел их вблизи. Передовые в темно-синих или черных, не разобрать, мундирах, кирасах и кольчугах с гребнистыми морионами держат алебарды. Офицеры щеголяют в широкополых шляпах, украшенных невообразимого размера плюмажами из черных перьев. Стрелки вооружены арбалетами и действуют точно так же, как мои егеря, шеренгами отправляя в нашу сторону болты с потрясающей скоростью. В слаженности действий сардинцам не отказать.

Вот только у егерей есть одно неоспоримое преимущество – третья шеренга. Как только две выпускают во врага болты, вторая тоже опускается на колено, давая третьей вступить в бой. И тогда лучники третьей шеренги вскидывают оружие и посылают во врага град длинных стрел с тяжелыми наконечниками. Те впиваются в тела вражеских арбалетчиков, легко пробивают броню пехотинцев. Особенно меткие лучники бьют в офицеров, хотя это не приветствуется в войсках. Но я отдал приказ вражеских командиров по возможности выбивать – быть может, и бесчестно, зато эффективно. И очень надеюсь, что среди британцев, французов или сардинцев не найдется кого-то столь же умного.

Как только лучники опускают свое оружие – тут же встает вторая шеренга, егеря всегда славились быстротой перезарядки. И во врага летит новый рой тяжелых болтов со стальными наконечниками. На столь небольшом расстоянии от них не спасет и прочная рейтарская кираса, а уж о броне пехотинцев и говорить не приходится.

По нам стреляют в ответ – сардинцы выучены отменно, да и, когда от расторопности зависит твоя же жизнь, всякий станет шевелиться куда скорее. В нас летят болты, выбивая егерей первой шеренги. Они валятся в крымскую мелкую, словно мука, пыль, быстро напитывая ее своей кровью. Их место в строю тут же занимают стрелки второй шеренги – для этого им надо сделать только короткий шаг вперед и опуститься на колено. Но как тяжело сделать этот один-единственный шаг…

Ободренные нашим примером еще два батальона егерей подбегают к предмостным укреплениям. Наплевав на мантелеты, они принимаются обстреливать сардинцев. Те не выдерживают нашего напора и подаются назад.

Это ли послужило сигналом для нашей пехоты или же ее командирам надоело топтаться на месте, кто знает? Однако стоило сардинским алебардистам отступить от земляного укрепления, как пехотинцы ринулись в атаку. Не пошли, а именно ринулись. Не сломав строй, прежними, почти как на параде, ровными шеренгами солдаты побежали на врага. Офицеры – рядом с ними, подбадривая их и лихо размахивая саблями. Начиналась настоящая молодецкая потеха – не то, что странное топтание на месте, происходившее до того. Строй сломали только казаки – непривычные к шагистике запорожцы в чекменях со стальными или серебряными газырями лихо взбегали на земляной вал и схватывались с отступающими алебардистами. Схватки их были короткими, но предельно яростными. Казаки старались подобраться к врагу вплотную, чтобы тот не мог использовать древковое оружие, и отчаянно рубили противника саблями, а часто в ход шли длинные ножи. Казаки били алебардистов в незащищенные броней места, валили их наземь и резали горло. Те отступали, стараясь держать дистанцию, но в тесноте предмостного укрепления получалось это не слишком хорошо. Из-за спин алебардистов стреляли арбалетчики, посылая в казаков один болт за другим. Под чекменями запорожцы носили, в лучшем случае, легкие кольчуги, да и то через одного, а они вовсе не спасали от выстрела почти в упор, и казаки валились на трупы алебардистов.

Из моих егерей стреляют теперь только лучники – остальные замерли, уперев приклады арбалетов в землю. Солдаты батальона Тевкелева – бойцов у него больше – глубже зашли врагу во фланг, поэтому продолжают бить из арбалетов, не опасаясь задеть никого из своих.

Вскоре до укреплений добираются пехотинцы в зеленых мундирах и легких кирасах. Первые ряды вооружены бердышами на короткой рукоятке, которыми орудовать куда проще, чем алебардами, а за их спинами высятся длинные копья. Солдаты опускают их разом, заставляя казаков припадать едва ли не к самой земле, а солдат с бердышами – горбить спины. Лес в одно мгновение превращается в ощетинившегося ежа. И этот еж наступает на сардинцев, медленно перебираясь через земляные укрепления. Строй, конечно, ломается во многих местах, но это уже не имеет значения. Враг разбит и отступает на правый берег к трактиру, от которого получил название каменный мост через Черную речку. Дорога на Телеграфную гору и Гасфортовы высоты открыта!