Путешествие в карете оказалось долгим и удивительно скучным. Земли Мондави хоть и граничили с Водачче, однако это не означало, что добраться туда можно за день или два. Карета, конечно, была весьма удобной, и на плавность хода её Антрагэ пожаловаться не мог, но он бы предпочёл добираться к Мондави верхом. Однако спасший его от преследователей де Фуа был против, да и верховых лошадей тут не достать. По крайней мере, таких, к каким привык Антрагэ.

Выскочив из кабачка, Антрагэ считал, что ему придётся отбиваться от солдат на улице. Людей же, карауливших у чёрного хода, он принял за убийц, также подосланных д’Эперноном, и кинулся на них со шпагой. Однако тут же опустил оружие, узнав в них своих прежних телохранителей под предводительством неизменного де Фуа.

— В какую Долину мук ты запропастился?! — выпалил Антрагэ. — И как, демоны тебя побери, оказался здесь?

— Не думаю, что сейчас удачное время для объяснений, — ответил тот, указывая на карету, стоявшую рядом с чёрным ходом. — За вами гонятся, а у меня как раз оказался под рукой экипаж. По дороге я объясню вам всё, а сейчас — идёмте скорей!

И прежде чем первые солдаты выбежали из кабачка, Антрагэ с де Фуа уже сидели в карете. Остальные трое телохранителей устроились на козлах и запятках, один из них щёлкнул поводьями над лошадиными спинами, пуская отлично выезженных животных с места в быструю рысь. Солдатам оставалось их лишь взглядами проводить.

— О том, что за вами придёт д’Эпернон, знал герцог Мондави, — внутри кареты объяснялся с Антрагэ де Фуа. — Для него и де Кревкёра не было секретом, что маршал решит свести старые счёты с вами.

— Не только д’Эпернон, но и его величество, — уточнил, хотя и без особой нужды Антрагэ. — Я теперь предатель, как и мой покойный сюзерен, а ещё изменник и враг короля. Так что служить мне — не самое выгодное дело.

— Я не смог помочь вам на площади, и эта вина грызла меня изнутри, — признался де Фуа. — Некоторое время я вообще считал вас погибшим, монсеньор. Когда же мне стало известно, что вы живы, то просто не знал, как вернуться к вам.

В стыд де Фуа Антрагэ ничуть не верил, а вот в то, что тот просто боялся получить отставку в весьма грубой форме, — вполне. Тем более что и сам Антрагэ не знал, как бы повёл себя с телохранителем, которого также считал погибшим на соборной площади. Вот только барон был лучшего мнения о де Фуа, думая, что тот был убит, когда пытался прорваться к нему через разделивших их демонов.

— Но теперь тебе представилась отличная возможность вернуться ко мне на службу, да ещё и спасти-таки мне жизнь. Не очень, правда, понимаю, зачем тебе это нужно — я в опале, состояние моё почти исчерпано, я мятежник и враг короля. Не самый лучший хозяин, не находишь?

— Вы верно подметили, что я спас вам жизнь, искупив свою вину за малодушие на соборной площади. Однако без помощи герцога Мондави я бы не смог сделать этого. Именно он сообщил мне, что вас будут арестовывать в том кабачке, где вряд ли бы кто-то стал искать вас, монсеньор. Герцог же снабдил меня этой каретой и великолепными лошадьми.

А вот откуда д’Эпернон так быстро узнал, где искать Антрагэ, ведь полуподвальный кабачок и в самом деле не лучшее место для аристократа, даже опального. Барон готов был об заклад побиться, что де Фуа и д’Эпернон узнали о том, что он будет там, из одного источника.

— Кстати, а куда мы едем?

— В загородное поместье герцога, — ответил де Фуа. — Он не только был так любезен, что предоставил мне карету с лошадьми, но и готов укрыть вас у себя.

— Как это мило с его стороны.

Дорога до упомянутого поместья оказалась долгой. Болтать с де Фуа было особо не о чем — и Антрагэ погрузился в пучину меланхолии. Он кое-что знал о загородных поместьях Альдиче Мондави и тех развлечениях, которым тот предавался там вдали от любопытных глаз. Шила, однако, в мешке не утаишь, и слухи просачивались, несмотря ни на что. Мондави боялись собственные подданные, но куда больше страха была человеческая страсть к сплетничеству. В своё время именно через де Фуа Антрагэ собрал некоторые сведения — не более чем слухи, но должны же они на что-то опираться — о жестокости торгового князя и том, что творится в его загородных поместьях, которых у него несколько, но все расположены в исключительной глуши.

Сильно беспокоило Антрагэ и то, что по дороге он стал фактически узником. Де Фуа, несмотря на показную вежливость и обращение «монсеньор», явно служил уже герцогу Мондави. Антрагэ не давали проехаться верхом, на постоялых дворах за ним неотступно следовала пара телохранителей. Оружие у него, конечно, не отобрали, однако барон хорошо знал своих бывших людей — он бы не успел справиться с ними достаточно быстро, чтобы остальные не пришли им на помощь. На постоялых дворах они останавливались, но только днём, ночевали неизменно в карете, не останавливаясь.

— Не стоит на ночь задерживаться в этих местах, монсеньор, — оправдывал это де Фуа. — На здешних постоялых дворах то и дело люди пропадают. Приезжают вечером, а утром — уже нет их, как и не было вовсе.

— А если ночью нас на дороге разбойники перехватят?

— Так ведь для того мы, монсеньор, ближе к вечеру и отдыхаем, и коням отдых даем, чтобы они всю ночь могли хорошо идти.

— Как предусмотрительно с твоей стороны.

Антрагэ постарался, чтобы в голосе его было как можно меньше сарказма. Де Фуа сделал вид, что ядовитых ноток не заметил.

Череда постоялых дворов запомнилась Антрагэ разве что скверной пищей и кислым вином. Путешествие вообще навевало на него тоску, и пускай он подозревал, что в финале его не ждёт ничего хорошего, он был только рад смене обстановки. Охотничье поместье Мондави оказалось довольно приличных размеров, видно, что здесь он останавливается часто и проводит много времени. Слуги были отлично вышколены, и глаз на господ не поднимали. Поувереннее вели себя егеря, которых тут оказалось шестеро, однако никакой наглости, скрытой под показным раболепием, какая бывает присуща привилегированным слугам, не было и в помине.

— Господина нет, — сообщил старший слуга, когда карета остановилась у дверей поместья и де Фуа с Антрагэ выбрались из неё. — Но мы всегда рады его гостям. Господин велел, чтобы вы чувствовали себя как дома и ни в чём себе не отказывали.

— А вот моё любимое занятие, — рассмеялся де Фуа. — Ни в чём себе не отказывать.

Антрагэ удержался от шпильки в адрес бывшего телохранителя. Он вообще в последние дни старался поменьше разговаривать с ним. Очевидное предательство и служба Мондави вызвали у Антрагэ острую неприязнь по отношению к де Фуа. И эта неприязнь заставляла его то и дело цеплять бывшего телохранителя, доводя реплики почти до той грани, за которыми они не могут быть ничем иным, кроме как оскорблением. Драться с де Фуа он не хотел — не потому, что опасался за исход поединка, всё же как фехтовальщик тот ему и в подмётки не годился и знал об этом. Пока Антрагэ было выгодно играть ничего не понимающего и ни о чём не догадывающегося простака, за кого его частенько принимали ещё в Эпинале. Эта маска весьма удобна, потому что делает человека безопасным в глазах других.

Еда и вино в поместье с лихвой искупали все трудности долгого путешествия. Антрагэ никогда не жил в глуши и не стремился к этому, считая подобную блажь признаком старости. Не телесной даже, но душевной. Он предпочитал большие города — желательно столицы вроде Эпиналя или Тильона, ему нравились шум на улицах и яркие балы в Водачче, где он в первый свой приезд сверкал, будто заморская драгоценность. Его стремились заполучить себе в гости все выдающиеся аристократы — ещё бы, адрандский барон, да ещё и с такой историей, повеса и дуэлянт, переживший страшную дуэль шестерых в Турнельском парке. Дамы от него были просто без ума, и привыкший к их обществу Антрагэ купался в чужом восхищении.

Теперь же в тишине и покое охотничьего поместья барон понял, что в этом есть своя прелесть. Он думал, что через пару дней на стену полезет от тоски, однако отличное вино, сговорчивые служанки, оказавшиеся опытнее иных весьма недешёвых куртизанок, и длинные конные прогулки примирили его с окружающей действительностью. Коней Мондави держал у себя великолепных, все легконогие, выезженные для охоты и преследования дичи. И, конечно же, во время прогулок Антрагэ никогда не оставался один — с ним всегда ездили или де Фуа с парой бывших телохранителей барона и обязательным егерем-проводником, или просто трое-четверо егерей. Объяснялось это тем, что Антрагэ в одиночестве может заблудиться, а вот пистолеты в ольстрах у егерей и бывших телохранителей никак не объясняли, да и не спрашивал о них барон, не желая выслушивать какую-нибудь загодя подготовленную ложь.

Он прожил в охотничьем поместье Мондави больше месяца, наслаждаясь тихими радостями жизни провинциального аристократа, и лишь когда лето уже шло к концу, дни стали короче, и осень уже глядела в окна пожелтевшими, покрасневшими листьями, пришла весть о том, что хозяин поместья в скором времени прибудет. В поместье тут же поднялась суета, какой Антрагэ никогда не заставал, ведь обычно он сам и был тем хозяином, который должен приехать или же гостем хозяина, едущим вместе с ним. Барон почувствовал себя простаком из сказки, который попал в замок людоеда и наслаждался привольным житьём под его кровом, пока хозяина не было дома. И тут, как всегда и бывало в сказках, людоед решил-таки вернуться, а значит, судьба горе-простака повисла на волоске. В сказках герой, несмотря на простоту, всегда выкручивался, оставляя в дураках людоеда, но у Антрагэ были сильные сомнения насчёт Мондави. Новоявленный герцог не из той породы людей, что позволяют обводить себя вокруг пальца.

Мондави приехал один с небольшой для герцога свитой слуг и лакеев. На дверце кареты его уже красовался новый герб с добавленной на него герцогской короной. Встречали хозяина, конечно же, всем поместьем, правда, без демонстративной радости. Антрагэ с де Фуа и бывшими телохранителями барона тоже вышли — не стоило проявлять вопиющую невежливость, оставаясь в доме, когда приехал его хозяин, однако держались в стороне от слуг.

В день приезда герцога в поместье готовились к приёму. Никакого пира не планировалось, насколько понял Антрагэ, даже прибытие своё Мондави решил отметить лишь небольшим обедом в компании гостей.

Приняв короткий доклад мажордома, Мондави рассеянно кивнул ему и направился к Антрагэ с де Фуа.

— Господа, я искренне рад видеть вас своими гостями, — произнесённые обычным его ровным тоном приветливые слова как будто обращались в пыль. — Особенно за вас, барон, что вы вырвались из Водачче.

— Вашими молитвами, герцог. Вы не торопились сюда.

— Было много дел в провинции и в Водачче, — развёл руками Мондави. — Очень много работы, но теперь я готов отдохнуть, иначе понимаю, что попросту свихнусь. Лимфа в голове закипит и свернётся, что не пойдёт на пользу мозгу.

Антрагэ лишь кивнул в ответ с понимающим видом.

— Давайте обсудим всё за обедом, — предложил герцог. — Я долго питался дорожной пищей, что взял с собой, не рискуя есть на постоялых дворах. Но здесь я держу отличного повара, надеюсь, вы уже в полной мере оценили его кулинарные таланты.

— После пищи, что подавали на постоялых дворах, — усмехнулся Антрагэ, — я готов был подмётки сапог есть. Однако здешний повар и в самом деле творит чудеса.

— Отдадим же должное его искусству скорее.

И снова слова были живыми, такие мог произнести настоящий жизнелюбец, знающий толк в хорошей пище и вине, однако ровный, безэмоциональный тон герцога словно убивал их. Они звучали фальшиво, как будто Мондави говорил то, что должен сказать, а вовсе не то, что хочет.

Они поднялись на второй этаж, где в небольшой гостиной был накрыт стол. Первое время все молча ели, потому что хозяин поместья не спешил начинать разговор, а первыми заводить беседу де Фуа и Антрагэ считали бестактным.

— У вас множество вопросов ко мне, наверное, — наконец насытившись, произнёс Мондави. Антрагэ с де Фуа уже какое-то время отдавали должное красному салентинскому. — Не стесняйтесь, задавайте.

— Если быть честным, герцог, у меня почти нет вопросов. Интересоваться своей дальнейшей судьбой не стану — вы сами всё расскажете. — Антрагэ был уверен, что всё сказанное сегодня Мондави будет ложью, и потому не видел смысла интересоваться своим будущим. — Скажите только, отчего вы переметнулись на сторону короля? Ведь и после гибели моего сюзерена вы могли поддержать его сына, графа д’Э.

— Мог бы, но судьба юного графа д’Э решена — и решил её ваш покойный сюзерен. Он не пожелал сделать последний шаг. Останься он в Эпинале, коронуй его коадъютор, принявший обязанности вместо бежавшего кардинала, вот тогда он не потерял бы поддержку многих союзников. И из старой знати, и куда менее родовитых, зато связывавших все надежды на будущее с герцогом Фиарийским. Но он предпочёл лишь править, но не царствовать, и это решило его судьбу. Как и судьбу его наследника, который, если будет достаточно благоразумен, останется графом.

— И кто же позаботится о его благоразумии? Д’Эпернон или кто другой из своры убийц?

— Отнюдь. Это вызвался сделать граф де Кревкёр, проявивший отменное благоразумие.

— От меня вы его решили не ждать, — скривил губы в сардонической ухмылке Антрагэ. — Вот только не возьму в толк, отчего вы не выдали меня д’Эпернону? Зачем было меня спасать и везти сюда?

— Для человека, у которого нет вопросов, вы задали уже довольно много. — Шутка, если это и в самом деле была шутка, произнесённая обычным тоном Мондави, могла вполне сойти за оскорбление. — Однако я отвечу, раз обещал. Я не желаю вам смерти, барон. Вы натворили бы глупостей, если бы остались в Водачче. Однако в скором времени, думаю, вы сможете вернуться на Родину. Что бы ни говорил д’Эпернон, вас нельзя назвать мятежником или врагом короля. Во время мятежа вы находились далеко от Эпиналя и Адранды, так что ничем, по сути, не отличаетесь от меня или графа де Кревкёра.

— При условии, что я проявлю благоразумие, как и вы.

— Благоразумие вообще весьма полезная черта характера. Часто позволяет остаться в живых.

— Не его ли проявил мой сюзерен, когда не стал надевать корону?

— Когда затевается дело таких масштабов, о благоразумии надо забывать, отбросив его, ибо тогда оно может стоить жизни. И судьба герцога Фиарийского тому самый яркий пример.

Не желая продолжать неприятный ему разговор о судьбе покойного сюзерена, Антрагэ поднялся на ноги. Он прошёлся по гостиной и снял с каминной полки небольшую фигурку, вырезанную из кости.

— Я заметил, у вас в поместье нет трофеев на стенах, что странно для охотничьего домика, зато много украшений из кости.

— Не терплю всех этих голов на стенах и шкур на полу, — отмахнулся Мондави. — В них заводятся паразиты. Всё должно идти в дело. Мясо идёт на стол, если зверь достаточно благороден, внутренности — псам, шкуру берут егеря, а из костей получаются такие вот поделки и украшения. Ничего не пропадает зря.

— Вижу, кроме благоразумия, вы одарены ещё и добродетелью бережливости.

— Иначе не стал бы сначала торговым князем, а после герцогом. Вы упорно не желаете интересоваться будущим, барон. Не находите, что это упорство заслуживает лучшего применения?

— Так поведайте мне, — усмехнулся Антрагэ, снова садясь за стол и салютуя герцогу бокалом. — Считайте, что я сгораю от любопытства, просто не хочу демонстрировать его.

— Завтра я, раз уж приехал сюда, хочу поохотиться и надеюсь, вы составите мне компанию.

— Конечно, — кивнул Антрагэ, делая глоток вина. — Ваши егеря наотрез отказывались поднимать зверя, пока вас нет. А конные прогулки в их компании мне надоели.

— Охочусь в моих угодьях только я и мои гости, но опять же только вместе со мной. Егеря знают об этом и неукоснительно выполняют мой приказ. Однако завтра мы с вами насладимся охотой.

— Не хочу знать, на какого зверя, — Антрагэ налил себе ещё вина, — люблю сюрпризы. А что будет после охоты?

— Мы отправимся в Кьезо или Ажитационне, где вы сможете пожить некоторое время в обществе, более привычном вам. Когда же всё на Родине у вас успокоится, вы вернётесь домой.

— Вот только что я там застану, герцог? Мне кажется, Адранда и Эпиналь, какими я их знал, сгинули навсегда. И кстати, отчего Кьезо и Ажитационне, почему не Водачче?

— К сожалению, Водачче королевским указом объявлен вольным городом, он не входит в моё герцогство, и там правит граф из многочисленной родни герцога д’Эпернона.

Судя по ноткам недовольства, проявившимся-таки в ровном тоне Мондави, этот факт приводил его практически в ярость.

— Видимо, там не рады видеть ни меня, ни вас, — не удержался от шпильки Антрагэ. — Жаль, ведь столько ваших усилий пошло прахом.

— Не всё сразу, — сумел вернуть тону прежнее равнодушие герцог. — Родня д’Эпернона удивительно жадна и вряд ли уживётся в Водачче. Они считают, что оттуда можно качать золото, но это не так. Деньги там должны крутиться, лишь при таком условии часть их оседает в кошельке. Родня д’Эпернона этого не понимает, что и станет причиной их краха.

— За крах д’Эпернона и всей его родни! — поднял тост Антрагэ, и Мондави поддержал его.

Разговор на этом сошёл на нет, и первым откланялся де Фуа, без того просидевший весь обед, не сказав и десятка слов.

— Знаете, — сказал Антрагэ, когда за его бывшим телохранителем закрылась дверь, — в охотах я больше всего не люблю ранние подъёмы, но они — неизбежное зло. Поэтому сегодня лягу спать пораньше.

И он откланялся, оставив Мондави в одиночестве. Герцог, по всей видимости, ничего против этого не имел.

Говоря, что не любит ранних подъёмов, Антрагэ ничуть не кривил душой. Он чувствовал себя не в своей тарелке, если ему приходилось вставать раньше пары часов до полудня. Эпиналь жил по большей части вечерней и ночной жизнью — приёмы, балы и маскарады, всё начиналось в столице Адранды ближе к заходу солнца и завершалось далеко за полночь, а то и ближе к восходу солнца. Тильон, чтобы не прослыть глухой провинцией, не отставал в этом от Эпиналя, да и в Водачче аристократы и богатые купцы также предпочитали устраивать мероприятия вечерами. Так что у Антрагэ утро ассоциировалось скорее с возвращением домой после шумной пирушки, и лишь охоты стали исключением из этого правила.

Однако как всякий настоящий адрандский дворянин и мужчина, Антрагэ был страстным охотником. И лишь ради этого своего увлечения он готов был подниматься ни свет ни заря. Правда, сегодня не тот день, когда он получил бы удовольствие от охоты, а потому барон пребывал в мрачном настроении. Слуги помогли ему одеться в перешитый местными умелицами охотничий костюм Мондави, благо тот, как и сам Антрагэ, был стройного телосложения, хотя и выше ростом. Рубашек же барону нашили здесь предостаточно, словно здесь, в глуши, где-то скрывалась целая ткацкая мануфактура. А может, так оно и было, ведь Антрагэ не давали так уж сильно отдаляться от поместья, и он не представлял, что вообще есть в округе. Откуда-то брались овощи, свежее мясо, молоко, и вообще всё то, что нужно поварам для их работы. Об этом он никогда не задумывался, равно как и о происхождении льна для многочисленных сшитых для него в поместье рубашек, нижних панталон с чулками и всего прочего.

Антрагэ старался не зевать и не потягиваться, когда вышел из поместья. На ходу порадовался, что не пренебрёг плащом — утром воздух был уже совсем не по-летнему холодным. Мондави с де Фуа и парой егерей, державших на крепких сворках псов, уже ждали его. Вместе они прошли в небольшой дворик, где конюхи приготовили лошадей. Двух. Если у Антрагэ и были сомнения насчёт того, что сейчас произойдёт, то в этот момент они окончательно пропали.

— Вы ничего не забыли, герцог? — поинтересовался он, когда Мондави с де Фуа заскочили в сёдла. К ним подъехал ещё и егерь с взведённым арбалетом в руках, как будто невзначай поставивший своего коня между герцогским и скакуном де Фуа.

— Отнюдь, — тон Мондави, когда он заговорил сейчас, был более живым. — Вы не стали интересоваться прошлым вечером, какого зверя поднимут егеря, и мне не пришлось лгать вам.

— Одного моего знакомого, друга можно сказать, не раз звали кабаном и пытались затравить. Вот только всякий раз это дорого обходилось самим охотникам.

— Проверим, насколько хороши вы, — пожал плечами Мондави. — Я дам вам фору в час, а после мы пустим по вашему следу собак.

Только теперь он стал живым, или, по крайней мере, таким казался. В голосе появились нотки страстного предвкушения, так иные говорят о предстоящей пирушке или свидании, или дуэли. Этого события ждут и считают часы, если не удары сердца до них.

— Не советую задерживаться. Если останетесь стоять, когда закончу говорить, мой егерь всадит вам стрелу в колено из своего арбалета. Поверьте, он бьёт без промаха.

Задерживаться Антрагэ не собирался — ждать окончания речи Мондави или стрелы в колено тоже. Он не доставил герцогу удовольствия и не побежал. Он сделал то, чего от него не ожидал никто.

Антрагэ сорвался с места, не тронув и пальцем шпагу, оставшуюся в ножнах. Два шага, отделявшие его от де Фуа он буквально пролетел, казалось, ноги его не касаются земли. Вторым прыжком Антрагэ заскочил на спину коня де Фуа, присевшего на задние ноги, но выдержавшего. Скакун у предавшего барона телохранителя был отменный, как и все в конюшнях Мондави. Левой рукой Антрагэ выдернул кинжал из ножен на поясе опешившего настолько, что не успел и пальцем шевельнуть де Фуа, и вонзил клинок ему в грудь, а после в живот. Де Фуа скорчился от боли, и Антрагэ толчком выкинул его из седла, благо наездником фианец был хорошим и стремена под каблук не загнал.

Егерь с арбалетом оказался проворнее де Фуа, однако пока бывший телохранитель и Антрагэ сидели на коне вместе, стрелять не рискнул. Ни перезарядить оружие, ни выдернуть из ольстры пистолет он бы потом не успел. Это и решило его судьбу — когда де Фуа вывалился из седла, Антрагэ уже держал в руке кинжал, который перехватил за окровавленный клинок. Сталь мелькнула тусклой рыбкой и вонзилась в горло егеря — тот откинулся назад. Нажать на скобу арбалета он успел, но стрела ушла в небо.

Антрагэ выхватил из ольстры, которую де Фуа предусмотрительно держал расстёгнутой, пистолет. Быстро взвёл курок и направил оружие на Мондави. С последних слов Мондави до этого момента прошло не больше полудюжины ударов сердца.

Де Фуа скорчился у ног коня, содрогаясь в последних конвульсиях агонии, егерь вывалился из седла, собаки рычали, чуя кровь, и рвались со сворки, однако слуги держали их крепко.

— Сейчас мы с вами, герцог, медленно, шагом, поедем в лес, — спокойно и рассудительно, будто разговаривал с животным или малолетним ребёнком, произнёс Антрагэ, — найдём там подходящую поляну, чтобы решить все наши дела. Думаю, вы знаете о такой, но выберу я, когда мы достаточно удалимся от поместья.

Он обернулся к егерям, державшим нервничавших от запаха крови всё сильнее собак. Пистолет при этом всё так же смотрел на Мондави, а рука Антрагэ не дрогнула.

— Я уверен, что ваши псы отлично ходят по следу, но если мне хотя бы почудится собачий лай или привидится тень собаки, пулю получит ваш хозяин.

Он снова повернулся к герцогу и тронул конские бока каблуками, пуская того шагом. Мондави, понимая, что сейчас его жизнь зависит от пальца Антрагэ, замершего на спусковом крючке пистолета, поехал следом. Проверять, выстрелит ли барон в него, не послушайся он, герцог не стал. Конечно, убей Антрагэ Мондави прямо сейчас, и его самого ждала бы смерть, вот только герцог не был уверен, что тот не готов к такому повороту событий. Он решил не проверять, насколько безумен Антрагэ.

Он проехали какое-то расстояние шагом, углубившись в лес. Затем Антрагэ повернул коня, направив того к неглубокой речке. По руслу её оба коня могли легко идти рядом. Пистолет барон держал на сгибе локтя левой руки — ствол оружия всё время угрожающе смотрел на Мондави.

— У вас потрясающая реакция, — устав от молчания, первым заговорил Мондави. — Вы невероятно быстро сориентировались…

— Бросьте, — усмехнулся Антрагэ, — я знал, для чего вы притащили меня сюда. Думаете, ваши охоты на людей могут остаться в тайне? Я ведь идеальная дичь в некотором роде, а вам, наверное, надоело загонять крестьян и провинившихся слуг.

— О да, — голос Мондави снова стал почти похож на голос живого человека, — такого зверя мне никогда не удавалось поднять. Однако откуда вам стало известно о моих охотах? Слуги идеально вышколены и отлично знают, что их ждёт, если они распустят язык, гостей я на охоту не брал никогда, ну и дичь, — он развёл руками, — я всегда настигал её.

— А после вы скармливали трупы псам, а кости отдавали на украшение и поделки вроде тех фигурок на каминной полке. Уверен, у вас всё же где-то есть комната с трофеями — черепами затравленных вами людей, а может, вы предпочитаете вырезать из костей флейты?

— Если так интересно, те фигурки на каминной полке — моя работа. Я вырезал их из позвонков убитых.

— Отвратительная сентиментальность, — едва удержался от того, чтобы сплюнуть под копыта коня Антрагэ. — Вы были мне неприятны, когда мы встречались при дворе в Эпинале, и после, уже в Аземейнше и Водачче. Однако теперь вы мне просто отвратительны.

— И чем же, позвольте поинтересоваться, я хуже вас или любого другого человека?

— Вы — убийца, я понял это, когда увидел-таки ваши глаза, тогда в ресторации. Вы никогда не смотрите собеседнику в глаза, потому что боитесь, что кто-то увидит в них правду, которую вы прячете за ровным тоном разговора и сдержано-холодными манерами.

— Можно подумать, вы лучше, — впервые за всё время, что Антрагэ видел герцога, тот скривил губы в ухмылке. Это получилось у него не лучшим образом, как будто лицо Мондави позабыло, что такое эмоции, навек застыв в презрительно-равнодушной гримасе. — Не герою ночи на святого Нафанаила и Турнельского парка называть меня убийцей.

— Конечно, и на моём счету немало отнятых жизней. В ночь на святого Нафанаила я лил кровь, чтобы защитить свою жизнь, жизни своих друзей и моего сюзерена. В Турнельском парке я дрался за честь дамы. Но я никогда не получал удовольствия от убийства. А вас лишь одна мысль о пролитии крови делает живым, и более ничего.

Мондави нечего было возразить. Герцог никогда не лгал самому себе и знал, что слова Антрагэ — правда. Лишь кровь приводила его в восторг с самого детства, всё остальное — дуэли, красотки или красавчики — оставляло равнодушным. Даже вино и порошок Мариани не могли пробудить в нём и малой толики той страсти, что разгоралась в душе герцога, когда он мчался вслед за беспомощной жертвой, а после настигал её.

Поплутав по лесу и достаточно, как решил для себя Антрагэ, отдалившись от поместья, они остановились на небольшой, но достаточно удобной для дуэли поляне. Мондави знал её, здесь он догнал одного из своих егерей, оказавшегося недостаточно расторопным во время предыдущей охоты. В тот раз ещё не адрандский герцог, а салентинский торговый князь взял копьё и сейчас заметил след на стволе дерева. Он остался после того, как Мондави насквозь пронзил визжавшего от боли и ужаса егеря, протащил по земле и буквально пришпилил к дереву, оставив истекать кровью. Да, это была отличная охота!

Антрагэ спрыгнул с коня и, дождавшись, когда спешится герцог, сунул пистолет в ольстру. Мондави мог бы воспользоваться представившимся шансом, выхватить из ольстры, притороченной к седлу его лошади свой пистолет и выстрелить в Антрагэ, но не стал этого делать. Теперь он не меньше барона хотел завершить всё дуэлью. Пускай их теперь рассудит сталь!

Антрагэ отошёл от лошадей, снял плащ и перевязь с ножнами, сбросил на землю охотничий дублет, обнажил шпагу и кинжал. Перевязь последовала за дублетом. Мондави также расстался с дублетом и перевязью. Он встал напротив Антрагэ, приготовившись к бою.

— Амброджа, — легко узнал одну из знаменитых салентинских школ фехтования Антрагэ по тому, что его противник держал шпагу в левой, а кинжал в правой руке, лишь одна школа практиковала такое. — Не ожидал от вас, герцог, всегда считал, что для этой школы нужно куда больше страсти.

— Вы скоро убедитесь, что и без страсти я постиг все премудрости этой школы, — ответил Мондави, не трогаясь с места. Атаковать первым он явно не собирался.

Антрагэ не заставил себя ждать — он быстро шагнул вперёд, не отрывая подошв от земли, и сделал пробный выпад. Клинки скрестились с тихим звоном. Мондави ответил таким же осторожным движением. Сталь скрежетнула по стали. Ещё пара пробных выпадов, заставивших Антрагэ вспомнить Турнельский парк. Наверное, эти воспоминания и заставили его атаковать всерьёз.

Клинки скрестились раз, другой, третий. Полетели искры. Мондави парировал шпагой и тут же попытался достать Антрагэ кинжалом. Барон был знаком со школой Амброджа, но сам он давно перерос рамки какой-либо школы фехтования, заслуженно нося негласный титул «маэстро». Мондави решил сократить расстояние и ударить его в лицо эфесом шпаги. Антрагэ воспользовался преимуществом невысокого роста, присел и атаковал навстречу, целя в колено противнику. Мондави отступил, вскинул руку со шпагой, не давая Антрагэ подойти к нему. Но тот и не пытался. Он лишь наметил укол в ногу врага, понимая, что Мондави не самоуверенный ла Шатеньре и так легко не купится. Не выпрямляясь, барон оттолкнулся левой ногой от корня, весьма удачно подставившегося под каблук, и перевёл финт во вздвоенную атаку, нацелив клинок в живот Мондави. Тот едва успел отбить его кинжалом, сталь распорола рубашку, но не пустила герцогу кровь.

Антрагэ продолжил атаковать, наращивая темп и скорость выпадов. Он позабыл о защите вообще, давил на противника, заставляя парировать и уклоняться. Пробить оборону Мондави, казалось, было невозможно. Он всегда успевал подставить клинок шпаги или кинжала, или же отступить почти танцевальным движением.

Сражаясь с ним, Антрагэ словно дрался против искусно сработанного часового механизма, в котором за движения отвечают многочисленные пружинки и шестерёнки. Он идеально выполняет свою работу, однако не способен на главное — импровизацию. А ведь именно она делает просто очень хорошего фехтовальщика маэстро. Мондави был подобен золотому соловью из сказки, который поёт ровно столько песенок, сколько позволяет его хитрый механизм. Ему никогда не сравниться с живой птицей, всякий раз выбирающей новую песню. И это преимущество продемонстрировал ему Антрагэ.

Вместо того чтобы пригнуться, когда Мондави попытался достать его в лицо, Антрагэ лишь дёрнул головой. Клинок вражеской шпаги скользнул по щеке — сперва лицо барона обожгло ледяным холодом, а после по коже заструилась горячая кровь. Мельком порадовавшись, что клинок не прошёл выше, как целил Мондави, надеясь рассечь противнику бровь, Антрагэ вскинул шпагу во вторую позицию, угрожая лицу самого Мондави. Тот отбил её клинок в сторону, попытался достать Антрагэ кинжалом, но барон уже знал — это всего лишь финт. Механизм, которым был Мондави, сбоев не давал и знал, когда может достать противника кинжалом, а когда нет. И именно этого финта ждал Антрагэ. Он перехватил клинок вражеского кинжала своим и вывернул кисть, выкручивая при этом рукоять кинжала из пальцев Мондави. Они сцепились на пару невероятно долгих мгновений, а после Антрагэ заметил, как Мондави пальцем нащупал кнопку на эфесе кинжала. Барон был отлично знаком с такими хитрыми штуками — он успел вовремя разорвать захват, прежде чем клинок кинжала с тихим щелчком раскрылся, подобно стальному цветку, разделившись на три клинка, расходящиеся от эфеса под острым углом. Не успей Антрагэ разорвать захват, один из них распорол бы ему руку, а может быть, оставил без пары пальцев.

Мондави попытался развить преимущество, однако Антрагэ не дал ему сделать этого. Как будто позабыв о защите вовсе, он снова атаковал прежде Мондави. Со звоном скрестились клинки шпаг. Герцог оказался не готов к такой прыти противника, он отмахнулся кинжалом, но Антрагэ легко ушёл с боевой линии и достал-таки врага длинным выпадом. По рубашке герцога, испятнанной потом, начало растекаться кровавое пятно.

— Пустяк, — произнёс Мондави, — не сильнее вашей царапины на лице.

Антрагэ не знал, почувствовал ли герцог, как глубоко вошёл в мышцы груди клинок, однако был уверен, что слова Мондави — пустая бравада. Он хотел взять короткий перерыв, и Антрагэ был не против. Оба они тяжело дышали. Пот стекал по лицу Антрагэ, заставляя морщиться, когда попадал в кровоточащую рану. Багровое пятно на рубашке Мондави расплывалось всё сильнее, но тот предпочитал не обращать на это внимания.

Будь это обычная дуэль, даже такая, где бились до смерти, как в Турнельском парке, Антрагэ предложил бы противнику передышку. Он не испытывал такой ненависти к врагу, пожалуй, со времён ночи на святого Нафанаила, когда люди с белыми крестами на одежде резали тех, у кого таких крестов не было, прямо на улицах Эпиналя. Носители белых крестов перестали быть людьми для Антрагэ, и он убивал их без всякой жалости. Однако такой ненависти, как к Мондави, сделавшему из него дичь на своей отвратительной охоте, Антрагэ не испытывал, наверное, никогда.

Он встал в позицию, приглашая Мондави продолжить схватку. Тот с опозданием на пару ударов сердца замер в боевой стойке. Герцог ждал от Антрагэ новых атак, однако барон и не думал наступать. Они снова прощупывали друг друга, словно только скрестили клинки. Антрагэ осторожничал, позабыв о длинных выпадах, он сосредоточился на защите. Шпага и кинжал барона словно стали его щитом, таких бойцов называли павизьере в честь щитоносцев, которые на поле боя прикрывали себя и товарищей, но сами редко били в ответ.

Теперь уже Мондави перешёл в наступление, снова с размеренностью часового механизма. Он не допускал ошибок, проводил отточенные финты, каждое движение его было выверено до полудюйма, и всё равно пробить защиту Антрагэ у него не получалось. Когда же Антрагэ буквально взорвался рипостом,[22] в следующий миг перешедшим во вздвоенную атаку, часовой механизм Мондави дал сбой. Герцог отступил на полшага, провернулся на месте в быстром пируэте, отмахнулся от Антрагэ рубящим ударом, целя в ноги противнику. Антрагэ просто перепрыгнул через клинок, припал на колено и вонзил шпагу в живот Мондави. Отбросив кинжал, он двумя руками перехватил эфес и надавил изо всех сил, вгоняя клинок глубже в тело врага. Встав на ноги, не выпуская оружия, он заставил стонущего от боли герцога завалиться назад и рывком выдернул клинок из раны, расширяя её.

Мондави упал навзничь, издавая лишь бессвязные хрипы и стоны. Однако он нашёл в себе силы отползти от врага, опершись спиной на ствол старого вяза. На большее его не хватило.

— Боли почти нет, — произнёс он с удивлением, глядя на Антрагэ совершенно ясным взглядом, какой бывает лишь у умирающих, — только холод. Очень холодно.

— Ранение в живот убьёт вас через несколько часов, вы истечёте кровью и уснёте.

— У вас лишь царапина на лице, а я умираю от раны глубже колодца и шире церковных дверей.

— Удивительно поэтичные слова для человека, дравшегося по правилам арифметики.

Антрагэ опирался на шпагу, так он был вымотан, но на шпильку в адрес Мондави силы всё же нашёл.

— Откажете мне в последней милости? Оставите здесь умирать или будете наблюдать, как жизнь истечёт из меня вместе с кровью?

— В таком случае я и в самом деле был бы не лучше вас.

Антрагэ шагнул к Мондави и приставил остриё шпаги к его горлу. Он снова надавил на рукоять, вгоняя клинок в горло герцога, и выдернул, превратив шею Мондави в кровавое месиво. Наклоняться над умирающим он не собирался — это было верное решение. Из пальцев правой руки Мондави, напряжённой для удара, вывалился кинжал, всё еще раскрытый на три клинка. Вряд ли Антрагэ пережил бы этот удар.

Он не стал забирать оружие герцога, хоть то и было отменного качества. Мондави внушал ему такое отвращение, что прикасаться к его вещам Антрагэ было просто противно. Впрочем он, не стал брезговать герцогским конём — оставлять такое великолепное животное в лесу было бы преступлением.

Одевшись и накинув на плечи плащ, Антрагэ сел в седло своего скакуна, второго взял под уздцы и направил дальше в лес. Теперь его судьба была в руках Господа — он не знал толком, даже где находится, так что ехать мог куда угодно. Если Господь будет с ним, он выберется из этого леса и сможет свершить месть, которую обдумывал все эти долгие дни, пока жил в охотничьем поместье Мондави.

Пустив коней шагом, Антрагэ вскоре скрылся в чаще, оставив на поляне мёртвого герцога Альдиче Мондави, лежавшего по злой иронии судьбы по тем же самым деревом, на котором осталась отметина от его копья, пришпилившего к стволу нерадивого егеря. Вскоре на запах крови из леса вышел волк, чтобы полакомиться его плотью.