Над лагерем шведских войск под Торжком уже не просто висел призрак голода, он там уже начался. Несмотря на то, что стояло начало лета, и провиант с фуражом вполне можно найти даже в такой разорённой местности, как окрестности Торжка, вот только всех, кто пытался выбраться за укрепления, поджидали разъезды рязанских детей боярских и татары, которых взял к себе Ляпунов. Среди них были не только касимовские, примкнувшие к ополчению, тех по большей части забрал с собой князь Скопин, чтобы надёжно окружить Москву, отрезав её от всех путей снабжения, какие только ни были ещё доступны засевшим в Кремле шведам и их сторонникам. Но и тех, кого принял Ляпунов, чьи бы они ни были, вполне хватило, чтобы переловить всех, кто пытался покинуть укреплённых лагерь, будь то фуражиры или дезертиры. Всех скопом вязали и вели под Москву, чтобы по уговору с князем Скопиным, тот мог выкупить православных пленников, а иноземцев и тех, за кого платить не захотели, ждал Крым и невольничий базар в Ка́фе.

Не прошло и недели, как немногочисленные припасы и конский фураж начали подходить к концу. Шведским солдатам и детям боярским Одоевского ещё хватало, хотя и им пришлось затянуть пояса, а вот посоха, обслуживавшая их, уже подчищала запасёнными хлебными корками котлы так что их и мыть не нужно было. Это было их единственное пропитание.

— Конского фуража у нас на две недели, — сообщил Одоевскому дьяк, отвечавший в войске за снабжение вместе со свейским интендантом, — и то ежели упряжных коней одним сеном кормить, а овёс для боевых только оставить, чтобы пополам с тем же сеном давать.

— На одном сене боевые кони много не навоюют, — заметил князь, и дьяк быстро перевёл его слова Мансфельду.

Свейский воевода сидел рядом с князем мрачнее тучи. Его триумф, которым он хотел удивить своего короля, обернулся полным провалом, и теперь запертый в укреплённом лагере, осаждённый неожиданно объединившимися ради борьбы с ним врагами, он вынужден был ждать помощи от короля. Но когда та придёт, и придёт ли вообще, вдруг его величество решит сосредоточиться на севере и пойдёт к Плескову, этого Мансфельд не знал.

— Припасов для ратных людей хватает покуда, — продолжал дьяк и шведский интендант, работавший с ним вместе, подтверждал его слова, говоря то же самое по-немецки Мансфельду, — но посоха уже ест то, что в котлах остаётся после ратников. А остаётся мало. Не бегут только потому, что татарвы опасаются.

Посошные ратники пускай и набраны были из местных, не бежали потому, что отлично понимали, их-то никто считать за людей не станет, православные или нет, а дорога им, ежели к татарину на аркан угодишь, одна — прямиком в Кафу на невольничий рынок. И то, что они не бежали, было проблемой, потому что количество голодных ртов не сокращалось, а толку от посошной рати сейчас, когда армия заперта в лагере, не очень много.

— Можно просто выгнать их, — заметил Мансфельд, — чтобы не кормить.

— Сопротивляться будут, — ответил ему Одоевский. Сейчас уже не до местнических споров, чтобы говорить с ним через Бутурлина-Клепика, когда жизнь на кону о многом забываешь. — А у многих не только ножи припрятаны, но и кистени найдутся и иное какое оружие. Они ж его подбирают после боя да прячут, ратные люди коли находят, лупят посоху за то смертным боем, но те всё едино прячут. Ежели выкидывать начнём посоху из стана, они всё подостают и крови будет немало.

— Настоящие солдаты в два счёта расправятся с этими ополченцами, — отмахнулся от него Мансфельд.

— Да только как бы враг не воспользовался такой заварухой у нас, — возразил ему Одоевский. — Когда у нас внутри стана драка будет, сколько б она ни шла, они и ударить могут. Рать у них конная, будет здесь быстро, а уж, что приметят, коли начнётся чего внутри у нас, в том сомнений нет.

Свейский стан находился под наблюдением татарских разъездов денно и нощно. Пускай и редко, но кое-кто из посохи рисковал сбежать, таким не мешали, и татары старались не упускать редких ясырей.

— Но нельзя же просто сидеть так и дальше, — прорычал Мансфельд. — Мы скоро сожрём все припасы, а кони — фураж, и что делать? Коней жарить? А после друг на друга поглядывать начнём, так что ли?

О том, каково оно бывает в осадах, Мансфельд знал понаслышке, однако уверен был, что большая часть историй, рассказанных ветеранами если и не совсем правда, то недалека от неё. Уж про съеденных коней точно.

— Уходить надо, — кивнул ему Одоевский, — но нашим, русским, манером. Придётся подраться хорошенько, но отобьёмся. Потому как нет у нас выбора, либо уходить и драться как следует, либо сразу татарский аркан на шею накинуть, авось князь Скопин выкупит.

Его-то конечно выкупит, в этом Мансфельд не сомневался, даже если татары заломят цену, а вот за них, шведских лютеран с кальвинистами, никто и ломаного гроша не даст. А отправляться на турецкую галеру гребцом или ещё куда у генерала не было ни малейшего желания.

— И каким же таким русским манером вы уходить хотите? — спросил он у Одоевского.

— Прикроемся возами и пойдём, — ответил тот. — Твои рейтары да мои конные дети боярские станут защищать обоз от наскоков врага. Против нас же рязанские, вологодские да псковские дети боярские, должны мы против них сдюжить. Тем паче кони у нас считай застоялись, их никто не гонял, как рязанцы Ляпунова с татарами. И пока овса для них достаточно. Должны отбиться. Твои же стрельцы да ратники с долгими списами из обоза воевать будут. Они тому обучены ли?

— Обучатся, — вздохнул Мансфельд, — потому как выбора у нас нет. Станут в бою науку постигать, коли надо. Меня другое волнует.

— Пушки, — сразу понял Одоевский, который тоже думал о них. — Их придётся бросить. С орудиями большого государева наряда не уйдём.

А вот это уже всерьёз разозлит его величество. Пушки-то Мансфельд натурально перехватил под Вышним Волочком, городом названия которого он выговорить не смог, как ни пытался. Орудия по весенней распутице надолго застряли в том же Торжке, и на них никто не наложил лапу лишь потому, что добраться не успел вовремя. Генерал вместо того, чтобы усилить охрану обоза своими рейтарами и отослать его дальше, в Великий Новгород, прихватил орудия с собой, решив, что в грядущей борьбе с московитами они ему будут нужнее. И вот как всё оборачивалось — крайне скверно. Но опять же ничего не поделаешь, придётся эти тяжёлые пушки бросать, оставив их московитам.