VI. Побег

Каково главное отличие настоящих историй от вымышленных, планов – от действий? В воображении автора вымысла или изобретателя плана всегда складывается идеальная, сочиненная им, и только им, картинка. Да, можно продумать, как поступишь, если что-то пойдет не так, но даже варианты того, что может пойти не так, ты придумываешь сам, пропускаешь их через себя, свои чувства и логику. В реальной жизни же, кроме тебя, в любом действии принимают участие и другие люди. И зачастую именно по этой причине рушатся все планы. Посторонние обладают уникальной способностью вносить в жизнь свои коррективы и поступать совсем не так, как ожидаешь от них ты.

– Я знаю, что у аспидов не может быть инфаркта, – как всегда, мягко произнес Герман.

Его кот, все время нашего разговора не слезавший со стола, спрыгнул. Судя по мурлыканью, раздавшемуся через несколько мгновений, он подошел к ногам главврача и начал тереться об них.

Быстро закрыв в смартфоне галерею, я убрала его в карман. Слова Германа прозвучали как пощечина. Я что же, зря потратила несколько часов на поиски доказательств? Зря отвлекла Марину?

А с другой стороны, все логично. Артем наверняка сначала пошел к дяде, а уже потом начал трепать языком передо мной. Как я могла не подумать об этом? «Тупица», – мысленно упрекнула я себя.

Но совсем глупо выглядеть не хотелось, поэтому, немного помолчав, я заставила себя выдавить:

– Вы знаете, от чего тогда на самом деле умер Змеев? Его кто-то отравил?

Я думала, что Герман ответит на вопрос точно и однозначно. Каково же было мое удивление, когда мужчина только пожал плечами.

– Возможно. Не просто же так Екатерина Алексеевна ошиблась. Она диссертацию по кардиологии писала.

Свет лампы хорошо освещал лицо старшего Хоффмана, и я не увидела на нем ни капли иронии, лишь безграничное спокойствие в глазах. Он что, серьезно? Ему плевать, от чего умер его пациент, убили ли его?

Мне самой безразличны многие вещи. Я уже давно не сочувствую больным и их родственникам, меня не трогают даже умирающие и инвалиды. Но, черт возьми, у нас в больнице, вероятно, произошло убийство! Это неправильно с моральной точки зрения, но еще терпимо (хотя, подозреваю, совесть будет мучить меня долго). Хуже то, что это нарушает все возможные законы и предписания, и банально не проверить, действительно это убийство или нет, – верх халатности и безрассудства.

– И это все? – спросила я, не в силах поверить, что Герман, один из немногих людей, которых я отношу к хорошим, не хочет понять, почему умер Змеев. – Вы не будете разбираться? Если причина смерти установлена неверно, следует все перепроверить, разве нет? Почему вы так спокойны?

Некоторое время главврач помолчал, затем вздохнул, поправил свой халат, провел рукой по каштановым с легкой проседью волосам и наконец подал голос:

– Потому что есть вещи, которые не должны касаться меня, Василиса. И тебя тоже, – будто чувствуя, что я начну противиться его словам и мысленно настраиваться на самостоятельное расследование, добавил он и снова указал на стул. – Присядь.

На этот раз я все-таки опустилась на самый край сиденья, поджала губы и буквально впилась взглядом в старшего Хоффмана, ожидая, как он объяснит свои слова.

Все тот же неспокойный кот, во время нашего краткого разговора продолжавший болтаться под ногами Германа, с разбега запрыгнул на стол с моей стороны, и я автоматически начала почесывать его за ухом. Герман с удивлением покосился на своего питомца, а затем наконец начал:

– Думаю, ты знаешь, Василиса, кем был Змеев? И я сейчас не о том, что он был твоим пациентом.

Я медленно кивнула, поняв, на что намекает главврач. Михаил Змеев и его брат Игорь были бизнесменами. Я мало знала о них, но братья периодически появлялись в местных новостях, поэтому напрашивался вывод, что во всяком случае для нашего города и области бизнесменами они были солидными.

– Полагаю, ты в курсе о роде их деятельности, но не об их истории, поскольку в нашем городе ты недавно. А история Змеевых непроста.

Я насторожилась. Где непростые истории, там и смерти по неестественным причинам. Это я за девятнадцать лет своей жизни уяснить успела.

– Говорят, свое богатство они нажили не совсем законным путем, а их фамилия упоминается во многих грязных слухах. Не могу ручаться, что эти слухи правдивы, так что не буду их пересказывать, но если предположить, что это все же не просто сплетни, вполне логично, что у Змеевых… – главврач сделал паузу и задумчиво постучал по ручке своего кресла, – мог появиться недоброжелатель.

Вот как. Значит, мой пациент, возможно, был не совсем безобидным вредным старикашкой. Интересно, что имеет в виду Герман под грязными слухами? Братья-аспиды – убийцы? Мошенники? Воры? Достойны ли Змеевы того, чтобы найти убийцу одного из них?

«Достойны, что бы они ни сделали, – ответил противный голосок в голове и ехидно добавил: – Если бы тебя убили, ты бы хотела ведь, чтобы об этом узнали и преступник понес наказание? А сама ты кто?»

– Правдивы слухи или нет, этого недоброжелателя надо найти. Я могу позвонить Марине. – Я не решилась сказать, что уже сделала это. – Она проведет вскрытие и проверит, умер Змеев насильственной смертью или нет. В случае чего вызовем СБМС и…

– …и нет, Василиса, – в тон мне ответил Герман и уже строго (как непривычно слышать от него строгие слова!) добавил: – Ты не будешь делать ни то, ни другое, ни что ты там еще собираешься. По-видимому, ты не совсем понимаешь намеки, поэтому скажу прямо: я запрещаю тебе соваться в это дело. Змеев умер от инфаркта, и ты это подтвердишь.

Пораженная такими словами, я резко вскочила со своего места.

– Нет!

– Да, – неожиданно холодно и жестко бросил главврач. – И я объясню почему. Я знаю, Василиса, что многие сотрудники нашей больницы, и ты в том числе, прошли через огонь и воду, поэтому слова о том, что убийцей Змеева может быть очень опасный человек, тебя не напугают, хотя должны бы. Поэтому я скажу о другом. Помнишь, о чем мы говорили утром? Спонсорская поддержка, Василиса. За счет нее существует наша больница. Как думаешь, откажется от нее Игорь, если узнает, что мы допустили убийство его брата? Это будет уже не просто жалоба на персонал, тут все серьезно. Откажутся ли из солидарности с ним и остальные спонсоры? В таком случае больница точно будет вынуждена закрыться, и тогда ты, твой друг Тимофей и многие другие юноши и девушки, получившие последний шанс на нормальное существование в этом мире, останутся без работы и дома. Впрочем, это может произойти намного раньше – когда СБМС узнает о том, что больница стала местом преступления, начнет копаться в наших делах более серьезно, чем обычно, и узнает, что половина наших сотрудников (и, опять-таки, в том числе и ты, Василиса) – не просто отбросы магического мира, которым больше некуда идти, но еще и нелегалы с сомнительными документами. – Он снова положил локти на стол и сложил руки домиком. – Уверена, что хочешь всего этого, Василиса?

Я подняла подбородок и сжала губы еще сильнее, хотя, казалось бы, сильнее некуда. Герман прав, я прошла через огонь и воду и, наверное, должна достаточно хорошо разбираться в жизни, чтобы никогда больше не произносить фразы в духе «это неправильно» и «так нельзя». Они глупые, детские, но как же хотелось произнести их! Потому что то, что говорил Герман, действительно неправильно, и так нельзя. Я имею в виду, скрывать преступления, лгать всем, не искать доказательства и не обращаться в СБМС.

Но главврач прав еще кое в чем. Два основных слоя населения магических созданий – аристократы и поселенческие фанатики – в большинстве своем не хотят работать врачами, видя в медицине грязную и малоприятную работу, поэтому в БСМП № 2 трудятся по большей части молодые люди, которые никому не нужны, отщепенцы. Трудятся за пусть и небольшие, но честно заработанные деньги и маленькую, но свою комнату в общежитии. И лишать их последнего прибежища – тоже неправильно, тоже нельзя.

Какое-то время я стояла вот так, глядя на Германа и, вероятно, ярко выражая взглядом бушующие в душе эмоции. А затем просто вылетела из его кабинета, не забыв от всей души хлопнуть дверью. Еще один глупый, детский, а для меня, пожалуй, и довольно эмоциональный поступок, за который очень сильно хотелось отругать себя.

Однако я этого не сделала. И даже не подумала бежать куда глаза глядят, или назло Герману позвонить «шестеркам», или пойти спать. Я просто сделала несколько медленных шагов, прислонилась плечом к холодной бежевой стене и так же медленно опустилась на пол и спрятала лицо в ладонях. Мои плечи дрожали, хотя я не обратила на это внимания.

Черт, черт, черт! Наверное, из-за недосыпа я отреагировала слишком эмоционально, но… Я так хотела сделать что-то хорошее по отношению к, вероятно, отравленному старику и тем самым искупить свою давнюю вину в убийстве старейшины и еще нескольких человек! Я хотела совершить хороший поступок, все продумала, даже напрягла ради этого коллегу (наверное, утром стоит снова позвонить Марине и отменить просьбу о вскрытии, а то ей еще попадет от Германа). Вот только другие люди и правда обладают способностью портить чужие планы, даже те, которые кажутся идеальными.

Это произошло с моим планом сегодня. И то же самое случилось давно, когда мы с Тимофеем попытались сбежать из маленького колдовского поселения…

Три года назад

Одеяло приятно ласкало босые ноги. Птицы на улице чирикали так громко, что их нестройная, но по-своему мелодичная песня слышна была даже через закрытое окно. Наши с Тимофеем тихие голоса робко нарушали уют спальни. Час ли прошел с принятия страшного решения или всего несколько минут, мы не знали, да нам и не до этого было. Мы с этим парнем, моим несостоявшимся женихом, настолько были заняты обсуждением, что нам некогда было даже посмотреть на время.

Мы составляли план, о котором не должны в нормальных условиях говорить дети или подростки. План убийства старейшины.

Постепенно первый восторг от того, что я останусь жива, с меня сошел, и я прониклась тем же ужасом, что и Тимофей. Обсуждение деталей и шероховатая структура бумажного пакета с ядом в руках и вовсе скручивали в животе неприятный узел, поднимали волосы дыбом и заставляли сердце колотиться так, будто мы не болтали, а бежали марафон. Однако я гнала от себя даже зачатки мыслей о том, чтобы отказаться от нашей затеи. «Мы убьем, и это хреново. Может, из-за нас поселение через пару лет начнет голодать, что тоже не слишком хорошо, – повторяла я у себя в голове. – Но нас тоже хотят убить, и это намного хуже. Как там это называется?.. Око за око. Все нормально, все справедливо». Не скажу, что это помогало, но во всяком случае мне хватало сил не подняться с одеяла со словами «хватит, лучше пусть нас сожгут!».

– А ты достаточно хорошо знаешь лес, чтобы мы смогли выйти к дороге? – отвлек меня от невеселых мыслей Тимофей, когда мы дошли до части с побегом.

– Каждый кустик знаю! – громко с гордостью заявила я.

Нет, я не забыла про все страхи в тот же миг, но вопрос парня меня почти возмутил. Никто не смел сомневаться в том, насколько хорошо я знаю лес, который еще в детстве выучила до последнего кусочка мха.

– И путь к трассе тоже, – добавила я, когда увидела, что Тимофей все еще глядит на меня с сомнением. – Мы с папой много раз ездили в город, а у меня хорошая географическая память.

– Ладно-ладно… – кивнул Тимофей, но вдруг резко оборвал себя на полуслове и с настороженным видом приложил палец к губам.

Сначала я беспомощно и с удивлением смотрела на парня, но постепенно поняла, почему тот встревожился. На лестнице, ведущей на наш, второй этаж, послышались шаги. Конечно, кроме моей комнаты здесь были и другие, но я все равно на долю секунды испугалась. Как известно, один из самых рабочих законов – это закон подлости, а значит, вероятность того, что это кто-то из взрослых решил заглянуть ко мне, была неимоверно высока.

Поборов страх, я решила не рисковать и быстро спрятала пакет с ядом под кровать, искренне надеясь, что никто не станет лезть туда. Тимофея, с которым мне, по правилам, нельзя было общаться, к сожалению, уже никуда нельзя было спрятать. Впрочем, после моих бунтарских слов за столом спокойная болтовня, пусть и с женихом, едва ли стала бы чем-то совсем уж страшным.

Сокрытие заветного орудия убийства оказалось ненапрасным – шаги с лестницы переместились в коридор и приблизились к моей комнате. Прошло совсем немного времени, и дверь бесцеремонно распахнулась.

К счастью, на пороге оказался не старейшина и даже не Орловы, а моя мама. В отличие от меня, изрядно потрепанной истерикой, она все так же была неестественно пряма и красива. Взгляд ее подведенных карих глаз быстро скользнул по мне и перешел на Тимофея, и брови в изумлении приподнялись.

– Мам, он не виноват, даже если что-то там нарушил, – спешно начала я объясняться.

Если она сейчас растрезвонит, что Тимофей у меня, его могут увести и где-нибудь запереть до свадьбы. И я-то тогда, может, и сбегу, но парень будет обречен. А я не хотела его смерти. Может, мы и были знакомы не больше часа, однако я уже была благодарна ему за то, что он утешил, поддержал меня и даже был готов осуществить убийство.

– Нет, извините, это я, наверное, не совсем… – тут же затараторил Тимофей, видимо, желая оправдать меня и не понимая, как по-идиотски поступает.

Я попыталась незаметно пихнуть его ногой, чтобы он заткнулся, но парень не обратил на это внимания. Мы продолжали оправдываться, и я с замиранием сердца думала, что вот сейчас моя всегда строгая мама скажет нам замолчать и начнет ругаться. Я ожидала ее криков, нотаций, да чего угодно, но только не того, что произошло далее: мамины губы вдруг растянулись в озорной улыбке.

– Я все понимаю, – негромко проговорила она, поднимая руки в успокаивающем жесте. – Сидите, общайтесь, я никому не скажу.

– Что, серьезно? – не удержалась я от удивленного вопроса.

Мамино лицо быстро изменило свое выражение на обычное строгое, но в ее глазах все еще царило веселье. Кажется, ее позабавило, как мы с Тимофеем одновременно оправдываемся.

– Только недолго. Немного поговорите, и пусть Василиса спускается. И да, я понимаю, что ты волнуешься и не думаешь, что говоришь, но извинись перед гостями, ладно? Они не сердятся, но лучше проявить вежливость.

Во мне закипело раздражение, и я с трудом подавила порыв ядовито поинтересоваться, является ли кровавый ритуал проявлением какой-то особой вежливости со стороны старейшины. В другой момент я действительно так и спросила бы, но старикашке и так недолго оставалось на этом свете. К чему лишние скандалы, которые к тому же могли навредить нам с Тимофеем? Поэтому я просто выдавила покорную улыбку и кивок.

– Хорошо.

Когда дверь за мамой тихо закрылась, Тимофей повернулся в мою сторону.

– Что ты там уже успела наплести, что тебе уже надо извиняться?

«О том, что хотела узнать тебя, потому что нам вроде как предстояло вместе жить», – чуть не сорвался с губ правдивый ответ, но я вовремя осознала всю неловкость этих слов и прикусила язык. Щеки залила краска. С решительным видом я поднялась со своего места и строго сказала:

– Это сейчас неважно. Давай закончим с планом, и я пойду к гостям.

* * *

Стоило мне появиться на лестнице, как за праздничным столом повисла мертвая тишина. «Убийственная», – пронеслось у меня в голове, и я с трудом удержалась от нервного смеха.

Нет. Не сейчас. Сейчас надо сыграть необходимую роль благообразной юной ведьмы, которая просит прощения и готова продолжить отмечать с гостями свои похороны… ой, то есть помолвку.

Мои волосы теперь были аккуратно заплетены в косу. Рубашку, промокшую от слез, я сменила. Ноги снова сдавили неудобные туфли. На лице появилась вежливая сдержанная улыбка. Все, как нужно для плана. Орловы, мои родители и старейшина наверняка видели перед собой раскаивающегося подростка, а никак не будущую убийцу, спрятавшую в наспех пришитом под юбкой кармане яд.

– Я немного переволновалась из-за помолвки, вот и наговорила глупостей. Извините, пожалуйста, – мягко произнесла я, с самым невинным видом хлопая ресницами. – Могу я сесть за стол?

Мама поймала мой взгляд, приподняла уголки губ и чуть заметно кивнула, довольная тем, что я такая послушная. Недолго ей радоваться!

– Садись, конечно, дорогая! – разрешила и мать Тимофея, да так громко, что, кажется, сотряслись стены. – Ну кто ж перед свадьбой-то не волнуется, а? Ну спросила и спросила!

К счастью, муж начал поглаживать ее по руке, таким образом прося замолчать, и шумные замечания Орловой не продлились слишком долго.

Поправив рубашку и смахнув с нее невидимые пылинки, я пошла к своему месту, единственному пустующему. Ближе к лестнице сидел как почетный гость старейшина, а напротив него – я, виновница торжества, с родителями по правую и левую руку. Поэтому, чтобы пройти к своему месту, мне следовало прошелестеть юбкой мимо старого колдуна.

Расстояние между старейшиной и стеной было небольшим, а полы у нас в доме были деревянные, легко можно было споткнуться о щель между дощечками. Вот и у меня каблук туфли вдруг неудачно застрял, как раз когда – вот незадача! – я проходила мимо старейшины. Нога моя подкосилась, и я отлетела чуть в сторону, так, что боком задела стол, и оставленный на краю бокал старейшины с квасом упал на пол и разбился на множество осколков. Благодаря плотной ткани юбки ни один из них не смог поранить меня, но как воспитанная боязливая ведьмочка я замерла и взвизгнула, прикрывая рот пальцами, а затем, будто оправившись от потрясения, тоненьким голоском залепетала:

– А-а-ай, простите! Я сегодня что-то совсем… неловкая! Я сейчас все уберу и налью вам еще кваса!

Чуть позже я поняла, что в тот момент переигрывала. В реальности я бы никогда не стала вести так себя со старейшиной, и те, кто достаточно хорошо знал меня, могли бы это заметить. Однако родители ничего не говорили о моей показушной покладистости, а остальные не были мне близкими людьми. Только поэтому мой спектакль удался.

За столом снова все замолчали. Мама поднялась со своего места.

– Ты и так долго отсутствовала, Василиса. Садись. Я сама все уберу.

«Только не ты! – пронесся у меня в голове отчаянный вопль. – Ты в мои планы не входишь!»

– Ты очень долго все готовила, тебе надо отдохнуть. Сиди, мам, – вежливо попросила я, надеясь, что мой акт дочерней заботы оценят и не прервут.

И тут мне на помощь пришел человек, который, в общем-то, всегда помогал мне, хотя за сегодняшний день я уже успела разочароваться в нем и вычеркнуть его из списка тех, на кого можно надеяться. Отец.

– Да, посиди, дорогая. Пусть Василиса принесет, – миролюбиво кивнул он.

Я бы предположила, что папа помог мне невольно, а на деле действительно заботился о маме, но, когда перевела на него взгляд, отец вдруг приподнял уголок губы вверх и подмигнул мне. Этот жест так поразил меня, что на долю секунды я замерла с широко распахнутыми глазами. А затем, как бы придя в себя, потянулась за лежащими на столе салфетками.

Не прошло и десяти минут, как все было убрано. Покончив с уборкой, я взяла из шкафа гостиной новый бокал и направилась в кухню – стол у нас маленький, поэтому мама оставила бутылку с квасом именно там. Когда только садилась праздновать, я и подумать не могла, что это простое обстоятельство тоже поможет мне спастись.

С тихим звоном стеклянная емкость опустилась на застеленный простой клеенкой кухонный стол. С шипением пузырился коричневый пенистый квас, переливаясь из огромной бутылки в бокал. Воздух сразу наполнился характерным запахом, и у меня к горлу подкатил тошнотворный комок. Даже аромат кваса, напитка, который я всегда любила, вызывал отторжение. Наверное, после сегодняшнего я никогда не смогу пить его.

Вспотевшими руками я лихорадочно оттянула юбку на резинке и полезла в пришитый карман. Хотелось помолиться всем богам на свете, чтобы в этот неловкий момент в кухню никто случайно не вошел, но никакие молитвенные слова в голову не лезли. К счастью, удача и без божеств была на моей стороне. Наконец бумажный пакетик появился у меня в руках. Теперь предстояло самое страшное.

Почему-то моменты, о которых долго думаешь и которых боишься, в воображении представляются какими-то необычайными, сверхъестественными. А они на самом деле простые. Такие же, как и все остальные.

Руки мои дрожали, когда я вскрыла бумажный пакетик и наклонила его над бокалом. Так дрожали, что я даже опасалась просыпать зарин, но, к счастью, этого не случилось. Пять секунд, десять, пятнадцать – и вот уже порошок полностью растворился в квасе.

И никакой тебе трагической музыки на фоне, превращения цветного мира в черно-белый и стука сердца на весь дом. Оно очень быстро стучало, конечно, но тихо. Только собственные губы казались слишком сухими и холодными, по спине бежали мурашки, а в душе появилась твердая уверенность, что я сделала что-то такое, после чего пути назад уже нет.

Я судорожно вдохнула носом воздух, выдохнула и, взяв бокал, побрела к гостям. При этом с каждой секундой я все хуже осознавала происходящее, будто у меня был жар или я находилась в полусне. Перед входом в гостиную попыталась сбросить с себя оцепенение. Получилось плохо, но достаточно, чтобы снова скроить вежливое выражение на лице и даже миролюбиво сказать старейшине:

– Ваш квас. Надеюсь, этот вам понравится даже больше.

И никто из присутствующих не заметил скрытую иронию в моем голосе.

Собственный стул показался мне наполненным иголками, я пыталась не глядеть на старейшину. Изо всех сил я подавляла в себе желание разглядывать старика больше, чем могла бы смотреть на него в любой другой день. Мне оставалось только ждать.

Взрослые, выдержав небольшую неуверенную паузу после моего возвращения за стол, вновь принялись за еду и разговоры. Старейшина, ответив что-то матери Тимофея своим дребезжащим голосом, несколько раз откусил пирог, а затем потянулся к квасу. Взял в сморщенные сухие пальцы тонкую прозрачную ножку, сделал несколько больших глотков. Тут я уже перестала сдерживаться и принялась внимательно наблюдать за тем, как влажнеют тонкие губы колдуна, как отвратительно дергается при глотании его кадык. Короткие секунды длились вечность. Старейшина выпил квас, а потом…

Все произошло быстро. Его рот вдруг широко раскрылся. Старейшина стал ловить им воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Из его груди начали вырываться страшные хрипы, а на губах показалась желтая, пенистая от кваса слюна.

– Святые Купала и Кострома, что с вами?! – вскочила мама Тимофея и вместе с моей подбежала к старому колдуну.

Но тот уже не мог ничего сказать. Зарин действует быстро, даже если он не в традиционной форме газа или жидкости, а в форме порошка. Старейшина забился в агонии за какие-то несколько мгновений. Я не могла отвести взгляд от умирающего, и эта сцена врезалась мне в память на всю жизнь, хотя в тот момент я не думала ни об этом, ни о том, что отравленный старик не раз и не два появится в моих ночных кошмарах.

Пока ничего не понимающие взрослые тщетно пытались как-то привести его в чувство, старейшина вдруг поднялся со стула, выкатил испещренные красными нервами белки глаз и начал заваливаться назад. Но перед этим из последних сил поднял дрожащую руку с вытянутым указательным пальцем, направляя его на меня, свою убийцу. Казалось, сама смерть, принимая его в свои объятия, подсказывает старейшине, кто отправил его к ней. Издав последний страшный хрип, старый колдун затих.

– Мертв, – вынес вердикт отец.

Он тоже успел подскочить на помощь и первым опомнился после страшной сцены. Едва старейшина затих, папа склонился над ним и магией крови проверил пульс.

– Поверить не могу! – воскликнула мать Тимофея. – Только что же сидел, разговаривал! Ох, что же будет-то теперь? Что будет?!

Ее крик перешел в рыдание. В который раз за день я еле удержалась от нервного смеха. Серьезно? Только что умер будущий убийца ее сына, а она плачет?.. Впрочем, не мне ее судить.

Оставались другие дела. Ужас от совершенного пока не полностью охватил меня, но горло снова начало пересыхать, а сердце – сжиматься. Самое время было действовать, пока я совсем не расклеилась.

– Он умер? С-старейшина? У нас в доме… мертвец?

На сей раз мне даже почти не понадобилось изображать дрожащий голос. Я тихо взвизгнула, мысленно передернувшись. Терпеть не могу лицемерие, а строить что-то из себя приходилось уже не в первый раз за день. Затем, будто бы от страха, я побежала туда, куда мы с Тимофеем условились, – во двор, под окна моей комнаты.

Мне уже казалось, что самое страшное позади, когда вдруг я услышала шаги. Кто-то явно шел за мной! Какого черта? Вне себя от страха я остановилась у входной двери, чтобы не привести неожиданного преследователя к парню.

Шаги были спокойные, в отличие от моего быстрого бега, поэтому только через несколько десятков секунд они приблизились ко мне. Чья-то рука легла на плечо и развернула меня к себе.

Преследователем оказался отец. Почему-то это особенно испугало и заставило меня отшатнуться.

– Папа… – неловко и тихо произнесла я, незаметным движением пытаясь сбросить его руку.

Когда-то я любила обнимать его, держать за руку, но своим предательством с ядом отец внушил мне отвращение к себе.

Однако он только крепче сжал мое плечо, а другой рукой потянулся к моему подбородку и приподнял его, заставляя заглянуть в такие же, как у меня, глаза. Его взгляд был тверд и серьезен.

– Это же ты, да? – так тихо спросил папа, что, если бы я не стояла так близко к нему, ничего не услышала бы.

Я сразу поняла, о чем он. Да и как не понять?

– Да, – ответила я на тон громче, с каким-то враждебным удовольствием.

Раз этот слабак так перепугался, что готов был убить собственного ребенка, пусть знает, что я готова на все, чтобы постоять за себя. В дополнение к своим словам я взмахнула рукой в том жесте, который делают пафосные колдуны, используя магию. Но я не шутила, я угрожала.

– Я собираюсь сбежать. Попробуешь помешать мне – последуешь за ним.

В плече появилось ощущение легкости – это отец убрал руку. Выражение его лица неожиданно смягчилось, появилась даже легкая улыбка.

– Ты все еще моя дочка, Василиса, – с теплотой сказал он, и моя злоба сменилась недоумением. – Я не стану мешать тебе. Наоборот, горжусь тобой за то, что ты сумела найти выход. Рад, что тебе хватило хитрости победить человека намного сильнее тебя и доверия признаться в этом мне. Теперь я могу только пожелать удачи. Беги и не оглядывайся.

И, снова быстро прикоснувшись к моему плечу, теперь ласково, он с кивком отошел на несколько шагов назад. Я была слишком поражена словами отца, но ничего больше не сказала ему, даже слово прощания.

Я просто вышла из дома. Чуть более медленно, чем хотела до этого.

* * *

Тимофей ждал меня в условленном месте, под окнами. Увидев его, я почувствовала облегчение – первое приятное чувство за последние несколько часов. Да, от волнения парень не просто побледнел, а даже как-то позеленел, как наверняка и я, но он был здесь и в руках держал мой старый потрепанный рюкзак, в который, по плану, нужно было собрать необходимые вещи. Это самое главное.

Я подошла к парню почти вплотную. Эмоции переполняли, я безумно хотела обнять его, как тогда в комнате, но сдержалась. Будь я на месте Тимофея, мне, наверное, было бы страшно, если бы меня вдруг прижал к себе убийца. Поэтому я просто молча смотрела на него, разглядывая взволнованное веснушчатое лицо.

– Ты с-сделала… это?.. – запинаясь, спросил Тимофей спустя несколько мгновений томительного молчания.

Наверное, именно в тот момент я заметила, что и он, и отец, и даже я сама – все мы боялись говорить прямым текстом, что именно я сделала. Слишком страшно было произносить слово «убийство», когда оно произошло здесь, рядом, так еще и по моей вине. Вот и сейчас я просто кивнула, не в силах произнести что-нибудь вроде «да, старейшина мертв».

Глаза Тимофея распахнулись чуть шире, а рот изумленно приоткрылся, словно он до последнего не верил, что я способна забрать чью-то жизнь (хотя, наверное, так оно и было).

В этот же момент причитания, которые доносились из глубины дома, вдруг стали громче, будто взрослые приближались к выходу. Едва ли, конечно, они могли бы сразу заметить нас, стоящих довольно далеко от входной двери, но лучше было не рисковать, тем более что наш с Тимофеем план изначально предполагал быстрые действия. Я осторожно схватила парня за руку и потянула в сторону забора.

– Пойдем! Надо уходить, пока все паникуют!

Тимофей тряхнул головой, будто стряхивая с себя все нежелательные мысли, накинул лямку рюкзака на плечо и крепче обхватил своей широкой ладонью мои тонкие, еще почти детские пальцы.

И вот так просто, без всякого шума и пафоса, мы ушли.

Когда-то давно, лет за десять до этого дня, если не больше, отец точно так же взял мою еще совсем крохотную ручку и впервые повел меня на прогулку в лес. И вот сейчас я снова уходила из дома рука об руку с мужчиной. Только он мне не родной, да и мужчиной его можно назвать с большой натяжкой – совсем мальчик. А еще я знала, что через пару часов не вернусь сюда и на пороге меня не встретит добрая мама с вкусным обедом. Я теперь стала взрослой и больше не вернусь.

Я ушла навсегда.

* * *

Июньский таежный лес прекрасен. Белоснежные красавицы-березки, похожие на нарядных девиц; величественные кедры, тянущиеся к самому небу; разноголосые птицы, неустанно прославляющие родину промышленности, драгоценных камней и сказов Бажова; лисицы и косули, которые трусливо мелькают в хороводе тонких и толстых древесных стволов своими рыжеватыми шкурками. Я любовалась уральской красотой, отбросив чувства вины и страха (впрочем, вполне возможно, что их отбросил, защищая меня, мой мозг) и при этом стараясь не забывать об осторожности – приглядывалась к коре деревьев и муравейникам, проверяла взглядом следы. С каждым шагом по глухому лесу вероятность встретиться с хозяином тайги, медведем, становится все выше. Отец учил меня, что делать в этом случае, да и магия позволяла не бояться крупного зверя, но все же иметь дело с косолапым не хотелось.

Мы с Тимофеем шли уже несколько часов, судя по ощущениям и тому, что мышцы ног начали приятно ныть. Трасса располагалась довольно далеко, ближе к поселению парня, и должны были дойти мы до нее только к завтрашнему дню. А значит, пока стоило затеряться в лесу на приличном расстоянии от поселений, но при этом постараться не отдалиться от дороги. Но я действительно хорошо знала лес, и вести Тимофея в нужное направление не составляло для меня большого труда.

Сейчас мы шли недалеко от реки Ямная, в нескольких километрах от обеих деревень. На близость воды указывала буйная растительность под ногами, а на удаленность от какой-никакой цивилизации – почти полное отсутствие срубленных пеньков и кострищ.

В какой-то момент я заметила куст малины. Видимо, она созрела совсем недавно – до ягод еще не добрались ни птицы, ни звери. Пользуясь случаем, я с удовольствием отломила себе ветку, на которой висело больше всего ягод. Неизвестно было, когда мы с Тимофеем сможем добраться до магазинов, поэтому тратить взятый с собой ограниченный запас воды и пищи не хотелось. Так почему бы не перекусить чем-то вкусным и сочным? Внимательно осмотрев веточку, я сорвала и отправила в рот пару ягод. Подняв голову, вспомнила, что я не одна, и протянула ее Тимофею.

– Будешь?

Парень большую часть пути шел молча, изредка что-то спрашивая. Услышав мое предложение и увидев, что мои губы уже слегка испачканы сладким соком, он чуть ли не отшатнулся.

– Это… малина? Она же немытая!

От такой реакции я недоуменно нахмурилась.

– И что?

Тимофей явно поразился такому вопросу.

– Мама всегда говорила, что сначала надо мыть то, что найдешь в лесу, а уже потом есть, – с долей неуверенности в голосе ответил он.

«Ага, только почему-то она не сказала тебе, что ты умрешь во время ритуала», – готова была сорваться с языка обидная фраза, но я сдержалась и вслух сказала, пожав плечами и съев еще одну ягоду:

– А мне папа всегда говорил, что мыть обязательно лишь те ягоды, которые растут вблизи дорог.

Мы пошли дальше, снова молча, и я почти успела полностью прикончить малину, когда Тимофей вдруг тоже сорвал ягодку, нечаянно коснувшись своими пальцами моих. Наши взгляды встретились, и парень пояснил:

– Я, наверное, за сегодня уже и так нарушил все, чему меня учила мама. Вряд ли немытая малина сделает хуже.

– Да уж, – кивнув, усмехнулась, не зная, что еще сказать.

И еще несколько минут тишины. Она не казалась томительной. Человеческую болтовню отлично заменяет речь леса: шелест листьев, шуршание растительности под ногами, стрекот насекомых.

Однако в какой-то момент я не удержалась и решила задать вопрос, который уже давно интересовал меня. Не настолько, чтобы, скажем, думать о нем вместо подготовки к побегу, но все же хотелось уточнить.

– Когда только-только хотел зайти ко мне, чтобы успокоить, – начала я, и парень чуть склонил голову набок, вслушиваясь, – ты спросил, почему я плачу. Но с посылом, что плачу я из-за того, что меня заставляют выйти замуж за тебя, хотя люблю я кого-то другого. И ты сказал «тоже». У тебя есть… девушка?

На последнем слове я запнулась. Стало страшно, что Тимофей воспримет вопрос неправильно. Он не интересовал меня в романтичном смысле. Может, потому что мы знали друг друга несколько часов, да еще познакомились в таких обстоятельствах, а может, он просто не привлекал меня. Но мало ли что парень мог подумать.

Тимофей и так немного сутулится, но сейчас, казалось, сжался и склонился еще сильнее, а лицо его стало печальным.

– Есть… была, получается.

Его голос звучал так несчастно, что мне стало жалко его. Я очень сильно расстроилась, когда узнала, что выхожу замуж, хотя лишалась только свободы. Как, должно быть, больно понимать, что, помимо всего прочего, еще и потеряешь того, кого любишь.

– Ее зовут Алена. Она на год старше меня. Такая красивая… И она очень сильная ведьма.

Глаза парня затуманились, интонация стала более мечтательной – наверное, представил свою Алену.

– Мы встречались четыре месяца, бегали на свидания… по ночам…

Тут парень залился краской.

– Ого! – только и смогла выговорить я.

В нашем поселении порицались не только откровенные разговоры, но и отношения серьезнее флирта до свадьбы. Даже поцелуи до нее считались не очень хорошим делом. Оказывается, наш «хороший мальчик» Тимофей не такой уж хороший, каким кажется.

– Ты ведь не будешь осуждать меня, да? – почти виновато спросил парень. – Мы договаривались, что поженимся, честно! Я даже предположить не мог, что все обернется… вот так.

Единственное, за что мне хотелось осудить Тимофея, – это за то, что он оправдывается передо мной, незнакомкой и преступницей на два года младше него.

– Конечно, не буду, – быстро заверила его я.

На этом мне следовало замолчать. Заткнуться и думать о чем угодно, но только не о чужих любви и счастье. Люди частенько вносят коррективы в планы, но никто не может испортить все сильнее, чем ты сам. Могла ли подумать шестнадцатилетняя, все еще по-своему добрая и светлая девочка Василиса, что сама скажет роковые слова? Наверное, нет, потому что тогда я вполне спокойно и миролюбиво произнесла:

– Если хочешь, мы сейчас можем немного свернуть в сторону, подойти к твоему поселению и ночью забрать твою подругу. Уйдем втроем.

Тимофей замер. Я тоже остановилась. Уголки губ парня дрогнули в улыбке.

– Правда? Думаешь, она согласится?

Я тоже улыбнулась, не подозревая, что чуть не подписала нам смертный приговор.

– Если любит тебя, то, конечно, согласится.

* * *

До поселения Тимофея мы добрались, когда небо стало алым, как вечно окровавленная душа убийцы. Моя душа. Как бы я ни пыталась забыть, что сделала, меня не покидало ощущение, что клеймо преступницы и грешницы теперь горит у меня на лбу ярче закатного солнца. Выбрав самый крепкий и высокий кедр в паре десятков метров от деревни, я предложила Тимофею дождаться ночи в густых зеленых ветвях.

– Он же колючий! – жалобно прошептал парень, глядя на то, как я подтягиваюсь на руках и ловко забираюсь на самую низкую толстую ветку.

С длинной юбкой, правда, после таких приключений оставалось только попрощаться, но меня это не сильно волновало. К черту. К черту все. И одежду тоже, особенно связанную с поселением и помолвкой.

– Ну возьми иголочку с дерева, забери ее энергию и вели остальным иглам быть к тебе мягкими, – тоном, которым объясняют идиотам очевидные вещи, выпалила я, когда наконец уселась на ветви. – Я всегда так делаю.

Парень снова покраснел, теперь порозовели даже кончики его чуть оттопыренных ушей.

– Я не… В общем… Помнишь, я говорил о свиданиях?

Я вздохнула и покачала головой, поняв его намек. После известия о том, что у Тимофея есть девушка, он меня не так уж сильно удивил. Решив, что комментировать сказанное им не стоит, я помахала рукой в сторону Тимофея, чтобы иголки не трогали его благодаря моей силе. Парень понял этот жест и наверняка почувствовал магию, поэтому неуклюже полез следом за мной.

– Твои родители знают о том, что ты слабый колдун? – поинтересовалась я, когда забралась на пару ветвей выше, а Тимофей занял мое первое убежище.

– Знают, – пожал плечами парень. – Они на меня и не полагаются.

Его тон стал грустнее, а мне снова стало безумно жалко его. Раньше Тимофей казался мне слащавым хорошим мальчиком из хорошей семьи, но теперь я видела в нем несчастного парня, которому не повезло ни с семьей, ни с уровнем способностей. И даже жениться на девушке, которая нравится, не дали.

– Прости, что спросила, – не зная, как ему посочувствовать, проговорила я.

– Ой, да ладно, – отмахнулся Тимофей. – Это только звучит грустно, есть и плюсы. Талантливой единственной дочке, наверное, на свидания особо бегать не удается, – покосился он на меня.

– Не знаю, – пожала я плечами, – не пробовала. Я ведь пока не влюблялась.

– А хотела бы? – вдруг полюбопытствовал парень.

– Откуда мне знать? Поскольку я люблю малину, то могу ее захотеть, потому что знаю, что это такое. А влюбляться я не влюблялась, поэтому не знаю, хотелось бы мне этого или нет.

– Но ведь многие мечтают влюбиться, не зная, каково это.

– А я – не многие. Я Василиса, – ответила я, с гордостью задрав подбородок, хотя Тимофей вряд ли мог это видеть. – И я хочу только то, что мне нравится. И вообще, – добавила я уже озорным тоном, – ты спрашиваешь так, будто я тебе нравлюсь!

Парень рассмеялся и постучал по моей ветке.

– Да ну тебя! Ты первая начала расспрашивать про Алену. Смотри сама в меня не влюбись, а то я знаю вас, девчонок!

Мы отвлекались от волнения и страха веселыми разговорами и шутками до самой ночи, замолкая лишь, когда слышали, что кто-то идет мимо нас – возвращается в поселение или, напротив, отправляется в лес за забытыми вещами. Тимофей оказался более чем приятным собеседником – милым, добрым, с хорошим чувством юмора. Мы обсуждали самые разные вещи, рассказывали друг о друге. Не касались только сегодняшнего дня и того, что предстояло нам через несколько часов. С высоты ветвей кедра, на который мы забрались, открывался отличный вид на поселение. Маленькие деревянные домики, хозяйственные помещения и крохотные огородики казались сошедшими с пейзажа. Колдуны и домашние животные бродили по деревне, как ожившие игрушки. Голоса были почти не слышны, но я ярко представляла себе их говор, шутки и перебранки.

Темнело, и постепенно люди начинали расходиться. Заговорившись с Тимофеем, я и не заметила, что в какой-то момент улицы поселения опустели. В этом не было ничего удивительного, ведь колдуны чаще всего встают с рассветом и ложатся тоже рано, однако кое-что все же показалось мне странным.

– Чувствуешь запах? – вдруг спросила я у Тимофея, перебив его рассуждения, в которые, уловив странную вонь, перестала вслушиваться.

Парень тут же замолчал и засопел, принюхиваясь.

– Дым? – удивился он, почувствовав то же, что и я.

– Ага. Кажется, что-то горит на окраине вашей деревни, только с противоположной стороны. Что бы это значило?

– Может, мусор какой-то сжигают? – предположил Тимофей. – Или ритуал проводят…

– Запах странный и для того, и для другого, – протянула я. – Я такой никогда не слышала.

Мне были знакомы и ароматы жженых трав, и вонь горящих хозяйственных отходов. Здесь же будто бы… жгли мясо?

– Если запах необычный, то, может, это как-то связано со старейшиной? С его… смертью? – задумался парень.

Я была рада, что Тимофей тоже переключился с простого разговора на реальность и на то, что меня обеспокоило, но его предположение удивило.

– Ты что, не чувствуешь? Пахнет жженой плотью, как это может быть связано с этим старым маразматиком?.. Или… подожди-ка…

И тут меня осенило.

– О ритуале ведь знал не только старейшина, – затараторила я. – А мы сбежали. Первая паника прошла, и это уже наверняка заметили. Если им так надо принести жертву Купале и Костроме, то что, если они решили не заморачиваться с нами и принести в жертву уже и так умершего? Так делали, я читала.

Это правда. Пока я думала, как сбежать, освежила в памяти и магические книги тоже. Заклинаний, которые были бы под силу мне, но не смог бы побороть старейшина, правда, не нашла, зато многое узнала о человеческих жертвоприношениях. Оказалось, вполне допустимо приносить в жертву уже умерших, главное, чтобы труп не начал слишком сильно разлагаться. И плюс-минус несколько дней от праздника Ивана Купалы роли не играют. Вообще-то, обычно так и делают, вот только старейшина не желал ждать, пока кто-нибудь умрет сам. Вот же садист!

– Но ведь они хотели принести в жертву жениха и невесту. Тогда колдунам потребовалась бы еще какая-нибудь женщина, – остудил мои злобу и легкую радость из-за собственной догадливости Тимофей.

И тут, как бы подтверждая его слова, со стороны костра донесся женский крик. Нет, не крик. Вопль. Мы находились далеко, поэтому он казался тихим, но мы с парнем его услышали. Страшный, мученический, он продлился несколько секунд, затем оборвался. И раздался опять.

Я чуть не свалилась с дерева. А после, когда вернула себе устойчивое положение, перевернулась на живот и сквозь пышную зелень посмотрела на Тимофея.

– Кажется, ты прав, – прошептала я дрожащим голосом, а внутри все болезненно сжалось от жутких криков. – И я, кажется, тоже права. Они сжигали мертвеца, а теперь сжигают и живого человека. Женщину.

Ситуация из просто любопытной приняла статус ужасающей. Тимофей, до этого лежавший на спине, сел. Судя по тому, как задрожали тонкие веточки, за которые парень держался, его руки тряслись.

– Кем бы она ни была, – неожиданно решительно произнес Тимофей, – мы должны спасти ее, раз услышали все и догадались.

Теперь заколотило уже меня, хотя я считала себя очень смелой. Крики, тихие здесь и наверняка оглушающие, если подойти ближе к страшному месту, продолжались.

– Ты больной? Там наверняка куча колдунов! Тем более мы ее уже все равно не спасем! Она уже горит, пока мы подойдем, ожоги будут слишком сильные! Сюда даже «Скорую» не вызвать!

– Предлагаешь просто сидеть и слушать это? – пораженно спросил парень. – Это же все равно что… тоже… убийство!

В другое время, возможно, его слова подействовали бы на меня отрезвляюще, но сегодня я уже убила, и подобное не могло тронуть меня. Собственная жизнь превыше всего. Может, это и неправильная мысль, но за последние дни она слишком крепко засела у меня в голове.

– И что? – почти крикнула я. – Тимофей, нас тоже должны были сжечь! Мы должны были быть на месте этой кричащей! И если сейчас туда пойдем, на этом же месте и окажемся! Нас хотели убить, я убила, ты будешь чувствовать себя виновным в убийстве двоих – колдуны жестоки, нужно или быть таким же, как они, или тоже умереть!

Мне наконец сорвало крышу после преступления. Это было что-то среднее между истерикой, упреками и простым высказыванием всего, что я думаю. Будь Тимофей немного старше, он бы, наверное, разобрал, что это, и успокоил меня. А может, я не была достойна того, чтобы кто-то меня успокаивал. Как бы то ни было, в тот момент парень просто отшатнулся.

– Ты мыслишь, как чудовище!

– Живое чудовище. Хочешь – иди туда и стань мертвым героем. Алене ведь он нужнее, чем живой парень.

Несмотря на эмоции, мне все еще не хотелось, чтобы Тимофей пострадал, а я была уверена, что если нас увидят, то сразу убьют. И я решила надавить ему на больное.

– Алене нужен кто-то храбрый. Я физически не силен и не талантлив как колдун, но я могу быть для нее храбрым, – уперся парень, явно не желая вестись на мои провокации. – Я и спасу ту женщину, и заберу Алену. А ты уходи, если хочешь.

Он начал слезать с дерева, и я с большим трудом поборола желание запустить в этого идиота шишкой. Больше всего мне хотелось оставаться здесь, в безопасности, самое большее – быстро пробраться в поселение за подружкой Тимофея и отправиться к трассе. Я прекрасно понимала, что решение парня разрушает мой изначальный план, но не перечеркнет его окончательно, если я так и сделаю. Однако, хоть парень и пошел вразрез со всеми моими предположениями о его возможных действиях, я не могла отпустить его одного. Или, по крайней мере, остаться без единственного человека, которому на данный момент доверяла. Тогда я еще слишком сильно боялась одиночества.

Несколько легких аккуратных прыжков – и я спустилась на землю и догнала уже успевшего спуститься, пока я думала, и немного пройти к деревне Тимофея. Я подбежала к нему и снова, как тогда, когда мы убегали из поселения, схватила за руку. Парень посмотрел на меня со смесью недоумения и радости.

– Ты, конечно, дурак, – начала я почти веселым голосом, стараясь не показывать, что на деле мерзну и не знаю, куда деваться от страха, – но я пойду с тобой. Если мы умрем, обещаю, что найду тебя на том свете и убью там еще раз.

* * *

Чем ближе мы подходили к огромному костру, тем громче становились крики и сильнее – запах. От первого звенело в ушах, от второго начинало тошнить. Мои ноги подкашивались от мыслей о том, что я сейчас увижу и что может произойти с нами. Судя по виду Тимофея, еще более бледного, чем когда мы уходили из моего дома, парню было не лучше. Возможно, он уже пожалел, что решил отправиться спасать неизвестно кого, но отступать постеснялся. А я не решалась больше говорить об этом – моя истерика уже прошла.

– Осторожнее, – шепнула я, когда мы со стороны леса полностью обошли поселение и до кострища остались считаные десятки метров.

Тимофей послушно остановился за моей спиной.

Нас скрывала тень деревьев, а костер жгли на поляне, чтобы не вредить кедрам и березам. Я решила выглянуть и проверить, насколько там опасно и остался ли вообще кто-то, кого можно спасти. Факт, что сейчас еще и увижу человека со страшнейшими ожогами, выводил из себя, но делать было нечего.

Сорвав травинку и ее энергией заставив остальные пригнуться и не шуршать под ногами, я начала медленно приближаться к крайним стволам.

Шаг.

Другой.

Третий.

Я остановилась у дерева и уперлась руками в жесткую кору, надеясь схватиться покрепче и высунуть из-за него голову так, чтобы меня не было видно. Уперлась, но кора оказалась не жесткой. Вернее, жесткой, но и еще какой-то… мокрой. Учитывая, что дождей давно не было и здесь достаточно низко, чтобы могла отметиться какая-то птица, и слишком высоко для зверька вроде лисы, это не могло не пугать. В темноте на темной же коре не было видно, чем именно она испачкана. Я быстро убрала руки и приблизила ладони к лицу.

– Что такое? – прошептал Тимофей.

В нос, почти потерявший обоняние от постоянной вони, ударил резкий соленый запах, а в глаза бросились разводы на коже, которые могли остаться только от одного.

– Тут кровь.

Зашуршала трава, но, к счастью, этого не услышали колдуны на поляне. Это парень, забыв об осторожности, подскочил ко мне.

– Кровь?!

Он подбежал слишком близко, а на меня слишком сильно давили убийство старейшины, которое все еще не выходило из головы, и оглушающие вопли несчастной неизвестной мученицы. Я не выдержала и попятилась. «Никогда нельзя пятиться в лесу, особенно в темноте, – напорешься на ветку и пострадаешь», – говорил мне отец, но в тот момент из головы уже подчистую выветрились все его уроки.

Папа был прав – я не сделала и пары шагов, а уже задела ветку. К счастью, не поцарапалась – меня защитило что-то мягкое. И от этого стало еще больше не по себе, учитывая кровь и страшную казнь. Я снова отшатнулась и схватила это самое «что-то», успевшее от столкновения со мной сорваться и полететь мне под ноги, в траву.

– Что там? – шепнул Тимофей чуть громче, и мне захотелось стукнуть его чем-нибудь потяжелее.

Да, здесь было довольно шумно, но я все еще жутко боялась, что нас услышат.

Я с трудом разглядела, что в руках у меня тонкая длинная тканевая полоска.

– Ленточка. Девичья лента для волос.

Я протянула кусочек ткани парню. Тот с удивлением взял ее и тоже рассмотрел. Вроде бы это было бессмысленно, но Тимофей, как и я, тянул время. Это было жестоко, учитывая, что все это время в нескольких метрах от нас умирала какая-то женщина, но мы, в конце концов, были всего лишь детьми, и нам было страшно. Даже сейчас, по прошествии трех лет, я могу понять и себя, и парня.

Неожиданно огонь разгорелся ярче – наверное, в костер подкинули дров. Пламя на мгновение дотянулось своим светом даже до нас – как раз когда у Тимофея в руках была лента. На мгновение, на долю секунды, но этого было достаточно. Достаточно, чтобы парень смог что-то увидеть на ленте, поднять взгляд на костер, разглядеть, кто именно кричал все это время, и упасть на колени. Не знаю, как ему хватило сил сдержаться и не заорать что есть мочи. Тимофей вцепился зубами в собственную ладонь – потому что в тот момент только физическая боль могла перекрыть душевную.

Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться. Вышитые буквы на ленточке складывались в имя «Алена». И в ту секунду нам представилась страшная картина. Наспех вкопанный в землю столб. Огонь, высоко вздымающийся перед ним над горой деревяшек. Девушка, прикованная к столбу цепями, черно-красная от отвратительных, страшных ожогов. Несмотря на жуткие раны и быстроту момента, мы смогли выяснить, что это именно девушка, а не взрослая женщина. Совсем молодая, лет восемнадцати-девятнадцати. Ее длинные волосы были распущены и тоже начинали гореть.

Понимание того, кем приходится Тимофею эта девушка, да и само зрелище стали для меня последней каплей того дня. Мой желудок не выдержал, и я согнулась в приступе тошноты. Не знаю, сколько это длилось, сколько мы с Тимофеем, два жалких страдающих подростка, посчитавших себя сильнее, чем есть на самом деле, корчились на земле. В тот момент все скомкалось у меня в голове.

Я пришла в себя, только когда полуоглохшие уши разрезал, словно ножом, незнакомый низкий голос.

– Вы посмотрите-ка, кто здесь!

Горло жгло после рвоты, но еще более обжигающим оказался страх. Не прекращая дрожать (все-таки для меня это было слишком), я быстро вытерла рот ладонью и подняла глаза. Тимофей, сидящий рядом со мной, тоже медленно перевел взгляд на говорящего.

Прямо перед нами стоял колдун – высокий, мускулистый, с короткой бородой. Я знала его, он был кузнецом у нас в поселении, делал подковы и прочие железяки. Мне всегда казалось, что за его суровым видом скрывается доброта, но сейчас глаза кузнеца впивались в нас в предвкушении красивого кровавого зрелища.

На огромную руку мужчины был намотан кожаный поводок, с него к нам рвался грозный черно-рыжий пес – питомец старейшины. По злобному рычанию и пене, текущей из оскаленной пасти, можно было предположить, что он знает, кто убил его хозяина. Может, так оно и было.

– А я-то думал, куда псина так рвется, – ухмыльнулся кузнец. – Хозяина хоронят, приносят в жертву, а он рвется. Хорошо, что решил проверить. Тут у нас, оказывается, убийцы его пришли! Правильно говорят, убийц всегда на своих жертв посмотреть тянет!

Боковым зрением я увидела, что за одним колдуном потянулись остальные. Нас окружали. Бежать и тем более обороняться было бессмысленно – либо ранят магией, либо спустят агрессивного пса. Оставалось лишь одно – смириться и попытаться оттянуть время, прикидываясь дурочкой.

– Мы… никого не убивали… – тоненько начала я, но упрямство и тяга к справедливости в какой-то момент одержали победу над трусостью, поэтому добавила уже более уверенно: – Единственные убийцы здесь – вы. Вы что делаете с этой девушкой? – кивнула я за плечо колдуна.

Крики с поляны уже не доносились. Даже если у нас с Тимофеем были какие-то шансы спасти Алену, теперь стало поздно.

Мои слова разозлили колдуна. Ухмылка на его губах стала еще шире, и он отпустил поводок. Пес кинулся на меня. Не прошло и секунды, как огромные клыки впились мне в ногу, и по телу пронеслась волна невероятной боли. Я закричала и зашевелилась, пытаясь оттолкнуть собаку, но та только поднялась на задние лапы и повалила меня на землю с явным намерением загрызть насмерть.

– Василиса! – крикнул опомнившийся Тимофей.

Он ничем не мог помочь мне физически в моей борьбе с собакой, однако физическая помощь была и не нужна. К счастью, парень и сам догадался, что может сделать. Не знаю, как он успел так быстро, потому что в тот момент мне было не до того, но спустя несколько секунд я услышала свист. Рядом со мной что-то упало. В который раз я толкнула пса ногой и вскрикнула от того, как клыки полоснули по закрывающему горло запястью. Слепо пошарив рукой, нащупала нечто твердое и прохладное. Схватив это, с облегчением выдохнула и мысленно поблагодарила Тимофея. Нож. Он бросил мне нож.

– Василиса, давай!.. – снова крикнул парень, но его голос оборвался – послышался звук удара.

Нужно было торопиться. Несмотря на то что не люблю собак, я никогда не причинила бы вреда ни одной из них. Однако здесь зверь угрожал моей жизни не хуже медведя, которого я так боялась встретить. Недолго думая, я пальцами определила, где у ножа лезвие, а где рукоятка, схватила его и из последних сил вогнала на всю длину в горло пса. А затем, не отпуская его, потянула вниз, делая очень глубокий надрез. Раздалось даже не скуление, а вой, который сменился отвратительно булькающими звуками. Собака навалилась на меня всем своим немалым весом, а мое тело залило чем-то горячим и мокрым. Кровь. Я задела артерию, и пес теперь был обречен. Не без труда спихнув его, я, пошатываясь и ощущая ужасную слабость, поднялась на ноги.

Колдуны приблизились еще сильнее, заключив нас с Тимофеем в тесное кольцо. Двое из них уже успели схватить парня. Судя по тому, как тот согнулся, а сквозь его пальцы, которыми Тимофей закрывал нос, проступила кровь, они успели несколько раз ударить его. Меня это разозлило. Очень. Ладно, я убила старейшину и, возможно, заслужила и казнь, и собаку, и побои. Но не этот парень! Он не сделал ничего плохого!

– Что, правда глаза колет? – с гневом повернулась я к кузнецу. – Это вы, вы убийцы! Вы убили Алену, а теперь и нас хотите!

Колдун молча приблизился ко мне. Я попятилась, но споткнулась о тело уже издохшей собаки и остановилась.

– Какая храбрая, – протянул кузнец, сверкнув железным зубом (даже во рту железяка! И в груди вместо сердца наверняка тоже). – Не будь ты убийцей и жертвой для Купалы и Костромы, я бы, пожалуй, позвал тебя замуж вместо этого сопляка, – покосился он на Тимофея. – Жаль, жизнь сложилась по-иному.

Мужчина резко схватил меня за шею. Я вцепилась в его руку, пытаясь сбросить или поцарапать ее, а затем вспомнила, что, вообще-то, все еще сжимаю в пальцах нож. Попыталась замахнуться им, но тщетно. Колдун лишь легонько взмахнул пальцами, на одном из которых красовалось металлическое кольцо, дающее энергию управления вещами из того же материала, и нож вылетел из моей руки. Я скрипнула зубами от осознания собственной беспомощности. С кузнецом было бессмысленно тягаться.

Все так же спокойно, словно я не хотела только что ударить его ножом, мужчина начал толкать меня, все еще держа за шею. Чуть ли не в той же позе, в какой несколько минут назад колдун держал собаку, он куда-то повел меня. Мне ничего не оставалось, кроме как, хромая и скрипя зубами от боли, идти. Я лишь успела заметить, что Тимофея погнали в ту же сторону.

Зря мы сюда пришли. Могли бы спастись, но вот так, по глупости, нарушили мой план и попались. Что теперь будет?..

Не знаю, зачем кузнецу понадобилось говорить со мной, но подозреваю, что где-то в глубине черной фанатичной души его все же мучила совесть и он хотел оправдать себя.

– Ты называешь нас убийцами, маленькая тварь, – раздался над моей головой его бас, – но мы убили заслуженно. Купала и Кострома одобряют ритуальные жертвоприношения, из-за того, что их долго не было, нам стал угрожать голод. А ты со своим дружком, вместо того чтобы покорно принять их волю, совершила убийство грешное – убила уважаемого старейшину. Конечно, за этим должна была последовать месть. Вы пропали, а родители ваши уважаемы, хотя и наверняка несчастны иметь таких отпрысков. Вот наш выбор и пал на девку сопляка. Тем более что сожжение мужчины и женщины вне зависимости от изначального выбора – уже недурная жертва, способная задобрить богов.

Так я и знала! Словами не передать, как меня раздражает такая вера в богов, когда люди оправдывают ею свою жестокость и кровожадность. В шестнадцать я тоже еще верила в Купалу, Кострому и прочих, хоть и меньше, чем многие другие колдуны, однако моя вера заключалась в попытках объяснить себе, откуда взялся мир, и желании иметь защитников, к которым можно обратиться, когда необходимо покровительство более сильное, чем способны дать родители. Конечно, о вере у всех представление разное, но, по-моему, мой вариант ближе к тому, что должно быть, чем у этих садистов, именующих себя хорошими людьми, всего лишь следующими божьей воле.

– Возможно, ты задаешься вопросом, как быстро мы определили твою виновность, – продолжал кузнец, вероятно, списывая мое молчание на удивление. – Мы бы ничего не заметили, но, к счастью, мать твоего дружка оказалась достаточно внимательной. Она сообщила, что старейшина перед смертью указал на тебя. И к тому же сказала, что последним, что он употреблял перед смертью, был переданный тобой квас. Она же сказала, что у ее сынка есть подружка, к которой он бегает по ночам, – наглая, отвратительная девица. А учитывая, что вы пришли сюда, наверняка она была с вами в сговоре. Была же?.. Да была, была, не молчи! Она ведь такая же дрянь, как вы! Ей на костре самое место!

– Что?.. – только и смогла выговорить я.

Мать Тимофея казалась шумной, болтливой… но никак не способной на такое предательство! Говорят, что внешность обманчива. Не только внешность. Поведение и даже характер, который мы вроде как видим в человеке, тоже может оказаться лживым. Банальная истина, но раз за разом все мы об этом забываем.

– Да, на костре! – отозвался кузнец, снова неправильно истолковав мое поведение, и с этими словами, толкнув меня вперед, отпустил.

Я пошатнулась и схватилась руками за первое попавшееся, чтобы не упасть. Первым попавшимся оказалось что-то крепкое и покрытое тканью. Не сразу поняла, что схватилась я за плечо Тимофея, которого тоже толкнули ко мне. Смутившись, я отстранилась от парня и подняла голову, чтобы посмотреть, в каком он состоянии – его ведь несколько раз ударили, вдруг я упала на какую-нибудь рану и сделала ему больно? Конечно, вряд ли такая боль сравнится с ударом от потери Алены и страха скорой смерти, но я должна была проверить.

Однако в глаза бросился не Тимофей, а нечто совсем другое, более страшное. Мы стояли всего в нескольких метрах от костра, даже чувствовался жар, хотя я не сразу заметила это. И прямо перед нами находилась Алена. Вернее, то, что от нее осталось.

Девушка Тимофея, как мы уже успели заметить за деревьями, была прикована к столбу цепями. То, что раньше можно было назвать кожей, местами покрылось взорвавшимися пузырями, а местами и вовсе разорвалось, обнажив плоть и даже кости. Голова поднималась к небу, и сгоревшая челюсть не скрывала зубов и черепа, с которым они соединялись. Казалось, последнее, что делала перед смертью несчастная, – кричала и скалилась. Впрочем, вполне возможно, что так оно и было. Скорчившаяся поза трупа говорила о том, что смерть была очень мучительной. Я смотрела и отчетливо видела не обгоревшие останки, а еще живую юную ведьму, из-за дурацких особенностей организма не способную хоть как-то сопротивляться и пытаться спастись; которую грубо вытащили из дома, сковали, привязали к столбу и подожгли, как масленичное чучело.

В ногах у Алены лежало огромное количество сена, поленьев и просто веток. Большая их часть все еще тлела, кое-где виднелись маленькие язычки пламени. Мы с Тимофеем стояли на негорящей части этой кучи, однако было понятно, что колдуны лишь на время приглушили пламя. Еще немного – и все загорится вновь, поглотит жадными руками и останки Алены, и нас с парнем. Добавьте ко всей картине жуткую вонь и жар, от которого по всему телу уже начинал бежать пот и сохло во рту (хотя все это встает на последнее место по сравнению с самим зрелищем), – и получите кошмар, ад наяву.

Нас с Тимофеем уже не трясло и не тошнило, даже созерцать тело Алены было уже не так страшно, будто что-то сломалось внутри. Мы просто стояли как вкопанные друг напротив друга, бледные, несчастные, уже успевшие перепачкаться в копоти, и понятия не имели, что делать.

Посмотрев на парня, я увидела, что по его щекам бегут слезы. Мешаясь с размазанной по лицу кровью из разбитого носа, они становились красными. В нашем поселении с детства прививались многие глупые вещи, в том числе то, что ведьме рыдать плохо, а уж колдуну – и вовсе позор. Однако Тимофею, похоже, на это было уже плевать. Он плакал не стесняясь. Между прочим, на это тоже нужна определенная сила воли.

Оглянувшись, я окинула взглядом колдунов, чтобы оценить свои возможные шансы на выживание. Можно было этого и не делать – шансы попросту отсутствовали. Нас окружали по меньшей мере три десятка человек. Ото всех исходила достаточно сильная аура магии – это были могущественные колдуны. Попытайся мы с Тимофеем сбежать, нас отправят обратно, прямо в огонь. Некоторые держали в руках горящие факелы, у других, как и у кузнеца, на запястьях были намотаны поводки, с которых рвались, лая и брызжа слюной, суровые поселенческие собаки. Смерть наша была неминуемой и мучительной – либо сгореть заживо, либо быть разорванными полудикими зверями. И на сей раз, в отличие от момента, когда старейшина угрожал моему отцу, что мне не спастись, мы в самом деле были обречены.

Но не могла же я вот так прямо сказать об этом Тимофею!

– Мы справимся! – ободряюще кивнула я.

Парень посмотрел на меня.

– Василиса… – всхлипывающим голосом прошептал он. – Знаешь, я ведь до последнего не верил тебе. Прости… Это… это моя вина…

Дальше слезы помешали ему говорить. И не только слезы.

Через всю поляну вдруг пронесся знакомый, очень громкий голос:

– Вы на него посмотрите! – вскрикнула Орлова. – Ревет, как младенец! Позорище-то какое! Мало того что убийца, так даже свою смерть спокойно принять не может!

– Мама… – слабо протянул парень. – Почему?..

Судя по удивленно распахнувшимся глазам, его окончательно добило то, что собственная мать так спокойно говорит о его скорой гибели.

Орлова направилась к нам, и колдуны расступились, пропуская ее. Теперь женщина не казалась шумной и веселой. Ее глаза сверкали злобой.

– Ты еще будешь спрашивать, почему? Всю жизнь был самым слабым, самым бестолковым, лишним ртом в семье! Только вздохнули с облегчением, обрадовались, что можно отправить тебя к Купале и Костроме, так ты и тут обнажил свою грязную душонку! Совершил преступление, навлек позор на всю семью! Ты еще спрашиваешь, почему? Что «почему»? Почему я хочу увидеть, как наконец от тебя избавлюсь? Почему сразу же донесла, что ты бегаешь по ночам к этой? – Она употребила уж очень оскорбительное слово по отношению к Алене, кивнув на ее тело. – Почему сразу сказала, кто повинен в смерти самого великого среди нас? Почему я после этого презираю тебя, жалкого гаденыша, который еще смеет размазывать сопли?

Тимофей молчал, вздрагивая от каждого предложения, будто от пощечины. Тут уже не выдержала я.

– Как вы можете? Это же ваш ребенок! Вы что, настолько крышей поехали, что псих-старикашка и безумные боги вам дороже?

Мне хотелось обругать их куда более страшными словами, но я боялась, что тогда озверевшая толпа убьет нас сразу же.

Ведьма повернулась в мою сторону.

– Думаешь, ты, маленькая предательница, дорога после подобного своим родителям? – ядовито выкрикнула она. – Да лучше совсем без детей, чем когда боги наказывают такими! – Затем Орлова снова взглянула на Тимофея. – Желаю тебе быстрой смерти, сынуля!

Не успела она сказать это, как колдуны медленно направились к нам. Кто-то запел победную песню, кто-то громко оскорблял и проклинал нас самыми страшными словами. Кто-то даже швырнул факел. Я увернулась, но плечо опалило жаром. Если раньше моя злость на мать Тимофея и толпу поселенческих фанатиков шевелилась во мне крохотным зверьком, то теперь она выросла в хищника. В хищника, готового ко второму убийству за день.

Огонь факела смешался с пламенем, все еще тлеющим у почерневших ног Алены. Теперь он горел местами довольно ярко. Чтобы колдун смог взять чью-то энергию, ему нужно дотронуться до источника.

Я бы никогда не стала вредить себе специально, но в тот момент не могла думать ни о чем другом. К тому же, хотя агрессия была сильнее, мозг подсказывал: это единственный для нас с Тимофеем способ спастись. «Я сильная ведьма. К тому же на моей стороне снова будут отвлекающий фактор и эффект неожиданности, – подумала я, обводя взглядом толпу. – Я справлюсь».

А потом… Все произошло быстро.

– Вам я тоже желаю быстрой смерти, свекровушка! – выпалила я и, не успели колдуны даже осознать смысл моих слов, сунула руки прямо в огонь.

Кожу тут же обожгло, и в мозг ударила такая нестерпимая боль, что искры посыпались из глаз и захотелось кричать, но я должна была довести дело до конца. Энергия пламени собралась в моих загоревшихся пальцах. Она приготовилась подчиняться мне.

Из последних сил превозмогая боль, я выпрямилась. Заставила огонь увеличиться до невероятных размеров и выпустила его в колдунов. В глазах потемнело, а ноги стали ватными – всему виной жуткие ожоги, укусы пса и очень сильная магия.

Я успела услышать нечеловеческие крики с той стороны, куда направила пламя, уловить уже ставший знакомым тошнотворный запах горелой плоти, почувствовать, как Тимофей подскакивает ко мне, чтобы поймать, а потом потеряла сознание.

* * *

Таков был мой первый в жизни составленный план, который начала рушить я своим предложением, продолжил Тимофей своим желанием спасти умирающую женщину, оказавшуюся Аленой, и совсем развалили колдуны. План побега, который должен был предполагать одно убийство, но при исполнении обратился кровавым месивом. План, который навсегда оставил шрамы на моих руках и бесконечное чувство вины на сердце, ведь, какими бы ни были те колдуны, я поступила ужасно, убив их и лишив очень многих невинных людей родных и друзей. А в том, что я убила всех или, по крайней мере, многих в той толпе, сомнений нет. Пламя беспощадно ко всему живому, а магическое пламя – тем более.

Я убийца, и я хотела искупить свою вину. Спасения чужих жизней недостаточно, ведь не зря судьба чуть ли не мне в руки сунула дело о почти таком же убийстве – об отравлении плохого человека. Я должна была поспособствовать тому, чтобы преступника нашли, обязана! А чертов главврач не давал этого сделать, и с ним не поспоришь!

Как это часто бывает, когда вспоминаешь что-то яркое, я вновь ощутила те же эмоции, что и тогда. Теперь мне не было грустно – меня одолела злоба. Посмотрев на свои ладони, я заметила, что так крепко сжала их в кулаки, что ногти почти болезненно врезались в сморщенную, покрытую безобразными рубцами кожу.

Больше всего мне хотелось вернуться в кабинет Германа и разгромить его от всей души. Однако я понимала, что это неправильный, слишком импульсивный поступок, за который я точно вылечу с работы. Но и спокойно работать или отправиться в общежитие я тоже не могла. Нужно было как-то сбросить с себя все тревоги сегодняшнего дня и призрачные переживания прошлого.

Я поднялась с пола, пошатываясь от недосыпа и уже зная, куда пойду сейчас.