Этот сволочной, хитрый, бесчестный мерзавец вылезал из окна его невесты! Это что же такое делается? Решил, раз ему не достанется, так можно хоть первым косу расплести?! И Фроська хороша… Всё кичилась, ни с кем об руку не ходила. На! Парни к ней в окно как к себе домой лазают! И родители хороши… Неужто не знали? А ежели знали, потому её за Гриньку и сговорили? Сбыть с рук порченый товар поскорее?

Нет, так этого он не оставит. Драться не станет. Не стоит Серый того, чтобы с ним честно драться. Вот соберётся родня… Он подождёт. Пусть любовничек сначала уйдёт. А там и самому можно.

Ждал Гринька долго. Сначала никак не уходил, всё что-то вынюхивал этот охальник. Потом бледная лучина в кухне никак не гасла. Гринька видел у окна неясную тень, но всё никак не мог понять, правда ли кто-то сумерничает или всего лишь занавеска колышется. Проверять боязно. Нет, лучину бы не оставили. Сидит кто-то. Серого, однако же, не заметили. Хорошо следят за доченькой. Заходи, кто хошь! Ничего, сейчас зайдёт.

Наконец, в доме погасли все огни. Гринька поднялся, потёр затёкший зад и направился к Фроськиному окну. Лестница, по которой вчера дурёха вылезала, лежала здесь же. Видать, Серый убрал, спустившись. Гринька приставил её к окну и полез вверх – взять то, что ему причиталось теперь уже по праву. Почти.

Живот, что ли урчит?

Нет, не живот.

Гринька с замершим сердцем опустил взгляд. У лестницы стоял волк.

– Помогите! Волк! – почему-то шёпотом взмолился парень.

Но волк не внял его мольбам. Более того, он по-человечьи начал взбираться по лестнице. Гринька судорожно перебирал руками перекладины, хотя, малость протрезвев, понял, что затея, в общем-то, была не очень хорошая.

Волк не отставал.

Когда до окна оставалась какая-то пядь и Гринька уже чувствовал спасительное тепло комнаты, волк извернулся и прыгнул.

Гринька беззвучно рухнул вниз. Где-то вдалеке бухнула упавшая лестница.

Ишь. замуж они меня выдать решили. Да только спросить забыли. Я приготовилась всю ночь возмущенно плакать, но, как известно, в жизни как сказках не случается. Мы с Серым договорились утром ещё раз пойти на поклон к Настасье Гавриловне, подавив на жалость и напомнив, что я, как-никак, – её кровиночка. Если не поможет, по-простому украдём невесту. Тем более, невеста противиться не собирается. Да и Любава подсобит. Заглядывала тут. Сказала, мол, знает она того Гриньку. И скорее лично его в омуте притопит, чем меня за него замуж отдаст. Хоть и сын головы, а у самого головы на плечах нет и уже, видать, не будет. Завтра с нами к матери собирается. Вот уж не ожидала.

После обсуждения столь продуманного плана, который, конечно, никак не мог сорваться, я, хоть и пообещала Серому не смыкать глаз и думать о нем, тут же мирно уснула. Выспаться всё равно не удалось: всю ночь на кухне о чём-то переговаривались родители. Небось, радовались, гостей на свадьбу обсуждали. Потом мстилось, кто-то ходит под окном. Переволновалась за день, вот и чудится всякое. Но толком отдохнуть так и не получилось.

А утром, не дожидаясь нас с Серым, учинили скандал: во дворе собралась чуть ли не вся деревня. Бабы голосили, соревнуясь в размерах луженых глоток, дети начинали хныкать, девки сыпали проклятиями, если не ошибаюсь, в мой адрес, а кое-где даже мелькали мужики с вилами. Предметом ожесточенных споров был Гринька – изрядно избитый и явно извалянный в грязи. Он смущенно прикрывал дырку на самом важном месте штанов и наивно пытался перекричать мою маму. Твердил что-то про волков и испуганно озирался.

– Срамотища-то какая! – взывала Настасья Гавриловна, всячески мешая Гриньке прикрыть дырку на штанах и со всех сторон демонстрируя её соседям. – Люди добрые! Вы гляньте! Это ж до чего мы дожили, если парни к девкам в дырявых портах в гости ходить стали! Да ещё ночью, грамотей, в окно к ней полез! Ни стыда ни совести! Бабы, да он мою девку осрамить хотел!

– Да в шею его!

– Под зад, прямо в дырку! – послышались одобрительные возгласы из толпы.

Пара мужичков, из тех, что явились с вилами, пытались робко подать голос и узнать, что там с волками, о которых лепетал испуганный Гринька, но жёны, возмущенные поведением моего, полагаю, теперь уже несостоявшегося женишка, их быстро затыкали.

– Говорю же вам, волк! – сипел Гринька. – Волк тут был! Во-о-олк! Я ж на защиту встать хотел!

– А защищать девку лучше всего с ней же под одеялом, – хихикнул кто-то из парней.

– Да какой волк, бабоньки? – не унималась мама, не позволяя толпе разволноваться (ну как и правда зверь в деревне?), – в окно бесстыдник полез – его собака и хватанул! А у страха-то глаза велики! Боська-Боська, иди сюда, хороший!

Общий деревенский любимец Боська, в пасть которого при любом раскладе не мог влезть откормленный Гринькин зад, радостно завилял хвостом, принюхался и… и у Гриньки на штанах стало две дырки. Боська отделался легкой затрещиной, после которой папа не поленился сбегать в дом за кусочком сала защитнику. А мама торжествующе указывала соседям теперь уже на две дырки: большую и поменьше. Мне даже показалось, что мама шпыняла Гриньку с большим удовольствием, как, собственно, и полагается будущей тёще. Однако речь вела совсем об ином:

– А ещё в женихи набивался, балахвост⁶¹! Чтоб ноги твоей в нашем доме не было!

На крыльцо с торжествующим видом поднялся папа. Кинул Гриньке звенящий мешочек. Тот дёрнулся поймать, но не удержал, только рассыпал. Монеты покатились, переливаясь блестящими боками. Люди алчно уставились на золотые кругляшки: хоть никто не бедствовал, а руки зачесались у каждого.

– Забирай свой выкуп, разиня. Лучше б ума нажил, чем денег у папки выклянчил, – презрительно заявил Мирослав.

Мама торжествующе обвела толпу взглядом и, плюнув Гриньке под ноги, удалилась. Напоследок бросила:

– О свадьбе и думать не моги. Ишь, грамотей нашёлся. Девку мне попортить хотел. Ничего, и без вас женихов пруд пруди.

– Во-во, всех потопила! – вякнул кто-то в толпе, но быстро умолк, не сумев вызвать одобрительных смешков.

Благодушное настроение разом нахлынуло на деревню. Кое-кто успел накрыть ногой монетку из рассыпанных, другие, воспользовавшись толкучкой, почесали давно зудящие кулаки, а бабкам ещё долго достанет, о чем судачить и чьи кости перемывать. Давно такого веселья не было.

Не успела я вспомнить, что подслушивать нехорошо, как цепкая рука Настасьи Гавриловны ухватила меня за ухо. Впервые за всю историю маминых скандалов вид у неё был встревоженный.

– Это не я! – на всякий случай заявила я, перебирая в памяти урезины и прикидывая, о какой из них мама могла узнать.

Но мать не спешила кричать. Она целеустремленно волокла меня за ухо на задний двор. Я невольно вспомнила судьбу петуха, которого намедни здесь же и прирезали. Остановились у сарая. Я увидела слёзы в маминых глазах и по-настоящему испугалась.

– Ну и что мне с вами делать? – мама с усилием улыбнулась и распахнула передо мной дверь.

В сарае сидел Серый. Всклокоченный, испуганный и… голый. Я покраснела и отвернулась.

– Ты у него одежду отобрала, что ли? – смущённо пошутила я.

– Ты не знала? – удивилась мама.

Ох и глупо я себя чувствовала. Жениха моего голым первой увидела моя же мать. Позорище… Но не такое, чтоб косы резать. Что-то иное куда сильнее тревожило женщину. Что же я упускаю?

– Прости, – пролепетал Серый.

– За что?! Что тут случилось-то?!

– Да оборотень он! – выпалила мама.

Серый забился в угол ещё сильнее. Мама, сжалившись, кинула ему какую-то одежду. Гм… Жаль. Я только начала привыкать к виду.

– И он сейчас уйдет, – произнесла женщина так, будто это я уходить собиралась.

А ведь и правда уйдёт. Смех смехом, но судачить о волке в деревне не перестанут. Перевернут каждую бочку, всякому в рот заглянут… И, рано или поздно, найдут Серого. И что тогда?

– Я знаю, – я провела ладонью по глазам и с удивлением обнаружила, что они даже не влажные.

– Он не вернется. – мама твёрдо смотрела на меня.

Я молчала.

– И ты хочешь пойти с ним, – не вопрос. Она знала, что хочу. Но как же…

– Он о тебе позаботится. Любит он тебя. И не обидит. Волки, они верные. Простите меня, если сможете.

Настасья Гавриловне достала из-за двери объёмную сумку и вручила мне. Ремешки, как назло, выскальзывали из неловких пальцев.

– Он тебя бросился от Гриньки защищать. Сказал, по рождению оборотень, но никогда не обращался вот так – от ненависти. Не соображал ничего и бросился. Я его здесь спрятала, пока Гринька за людьми убёг. Отвлекла деревенских, как могла. Вот, вещей вам собрала… – мама начинала плакать, – они ж все одно прознают. Уже сейчас, наверное, бегут. Идите, идите, пока не вздёрнули твоего милого.

Мама обняла меня так, словно навсегда прощалась. Или вправду навсегда?

– Я вашему счастью не мешаю. Только меня не забывай, – прошептала она на ухо.

– Мы вернемся… – неуверенно произнесла я, пока ещё не понимая, что и правда сейчас уйду из дома. Да не погулять по лесу, а в неизвестность, навстречу страшной судьбе.

Мама поцеловала меня, даже Серого обняла и ещё долго смотрела нам вслед.

– Не вернётесь, – сказала она мне в спину.

Не вернулись.

Глава 22

Тем временем

Любопытный, как новорождённый щенок, мальчишка опять выбрался из дома. Он был обижен: взрослые ушли с вечера на охоту, а его с собой не взяли – мал ещё. Оставили только старую няньку, успевшую на своём веку научить уму-разуму не одно поколение. Его отцу она тоже когда-то намыливала шею и теперь по праву гордилась, что вырос он в достойного мужа. Когда мальчик подрастёт, он будет как отец. Смелый, сильный, гордый. Высокий, статный, сероволосый. И станут невесты из такого же сильного рода, как его, смущённо отводить взор и краснеть при встрече. Каждая будет знать, коль возьмёт её за руку, случись что, – защитит, закроет грудью, не струсит. Но это будет потом. А сейчас он жался к стенкам, аккуратно переступал выученные скрипучие половицы, чтобы не потревожить чуткий сон старушки.

Старая нянька не шевелилась: она наблюдала из-под опущенных ресниц, как мальчишка в очередной раз уступает шаловливому детству и убегает из-под надзора. Пусть ему. Успеет ещё повзрослеть.

Мужчина с растрёпанными серыми волосами уверенно шагал по знакомым улицам. Ребёнком он не раз убегал из дома, знал наперечёт укромные уголки, спрятанные тенью раскидистой сирени. Сколько ночей он провёл, бегая здесь, невзирая на запреты родителей, не упомнишь. И ни разу старая нянька его не поймала. Когда-то очень давно, почти в другой жизни, он мечтал скорее повзрослеть. С ним ли было? Верил, что станет достойным своего отца, что придёт время и это он поведёт на ночную охоту стаю, строго наказывая малым детям вести себя хорошо. И старая нянька, наверняка та же самая, опять проспит неслухов. И вот он шёл. Повзрослевший. Возмужавший.

И ненавидящий себя больше, чем это вообще возможно. Он не стал похожим на отца. Разве что волосы, с первого взгляда казавшиеся седыми, да такая же серая волчья шерсть. Но он стал трусом. Не сумевшим защитить свой дом тогда. Вынужденный бежать и раз за разом подвергать любимую опасности сейчас. Серый сотни раз проклинал себя за то, что сделал несчастной жену. За то, что вместо уютного дома и выводка детишек она получила бесконечную дорогу и чужих врагов. И хотя бы раз в жизни он собирался поступить правильно.

Сероволосый мальчик, радостно подпрыгивая, – утёк из дома! – мчался к заветной двери. К незаметному стороннему взгляду лазу в земле. У любого десятилетнего мальчишки есть тайна. И тяжеленные дубовые створки охраняли эту. Конечно, про лаз знали родители. Да что там? Весь род знал. Как бы ещё стая бегала на охоту по ночам, безбоязненно разгуливала в волчьем обличье, где бы хранила вещи, которым негоже находиться в домах добропорядочных горожан? Тайной было то, что Серый тоже сюда ходил. Один. Он был пока совсем волчонком. Ему не разрешали перекидываться без присмотра, дескать, накликаешь беду. В катакомбы его водил папа. И бессчётное количество ходов и поворотов никак не удавалось рассмотреть – мальчика неизменно приводили в единственную комнатушку прямо под домом и учили обращаться. А Серому было любопытно. Хотелось заглянуть за каждую дверь.

За многими хранились книги из тех, что не дело читать людям. Другие закрывали от сторонних глаз диковинные предметы, блестящие странным волшебным светом. Серый частенько перебирал безделушки, дивясь, что даже в подземельях они остаются тёплыми и словно светятся в темноте. Хотя, наверное, это всё волчье зрение. За третьими дверьми бывали клетки и цепи. Их редко использовали – процарапанные полосы на стенах успели запылиться. Но заглядывать в подобные комнаты мальчик не любил. В одном из таких помещений он как-то нашёл огромный горшок с зельем – для новорождённых щенят. Его тоже когда-то таким поили, чтобы не перекинулся ненароком на людях, пока маленький и не понимает. Сейчас уже нет. Он ведь почти взрослый. Ещё немного и побежит по этим коридорам прямиком в лес настоящим матёрым волком. А сегодня можно порезвиться без присмотра, поноситься по бесконечным коридорам, растянувшимся под городом, объединяющим дома всех оборотней Городища.

Мальчик потянул на себя тяжёлые створки.

Серый не поднял взгляда на свой старый дом. Зайти внутрь, стереть пыль со знакомых до боли полок, присесть в любимое кресло, где сворачивался клубочком у маминого живота… нельзя. Дом уже очень давно полуразрушен, а по сей день никто не позарился ни на место, ни на здание. Неужто помнят люди? Или просто зорко следят, не заглянет ли кто к родному очагу? А и незачем туда идти. Лазы в катакомбы из домов завалили в первую очередь. Он сам видел. Тогда. Если кто и сунулся за десяток лет в бывшее жилище волков, наверняка уже ответил перед сумасшедшим городничим. Нужен другой лаз. Тот, что не всякий сумеет отыскать. Вчера он высматривал такой. Они с женой мало не всё Городище обошли, и Серый всё отмечал приметные повороты. Кажется, Фроська так и не догадалась, что он искал. Пусть ей. Хоть раз в жизни он её убережёт. Люди уничтожили почти всё. По крайней мере, всё, что нашли.