Я пнула Серого в коленку. Тот тихонько заскулил, но, молодец, из образа не вышел.

–Да пошёл ты, – обиделась я.

Довольная Агриппина уже снова неслась к нам, норовя обнять всех по второму кругу. Любаве и Стасе не повезло – они стояли ближе и угодили в капкан рук, видимо, до самого момента расставания с хозяйкой дома.

– Ну, девоньки, чего стоим кого хороним? Идёмте-идёмте, не стесняйтесь. Расселять вас буду. – Агриппина увлекла сцапанных девушек за собой. Избежавшие крепких объятий последовали на второй этаж добровольно.

У лесенки весь перемазанный краской корпел местный творец – муж Агриппины, по совместительству неудачливый торговец, сомнительно талантливый художник, но однозначно влюблённый по уши в жену мужчина.

– Тихон, не сиди сиднем, поздоровайся, – скомандовала Агриппина, выпуская пленниц из объятий и звонко припечатывая поцелуем макушку сидящего на корточках Тихона.

Казалось, худосочный, испуганно озирающийся мужичок взвизгнет и спрячется в чулане, но, стоило Тихону увидеть жену, как он преобразился: узкие плечи расправились, став чуть менее узкими, глаза заблестели уверенностью, даже руки, никак, стали крупнее. Тихон поднялся, суетливо, как и его благоверная, отряхиваясь от краски, на деле только размазывая её по рубашке.

– Девоньки! Никак из Выселок пожаловали? – голос у Тихона оказался на удивление громким и уверенным. Даже название деревеньки он произносил так, будто она была огромным важным городом. Чуть ли не крепостью на пути к столице. Мужчина склонился в неглубоком поклоне, чем окончательно покорил наши сердца. – Вы проходите, располагайтесь. Душенька моя, ты девочек расселишь? Я бы пока на кухне присмотрел.

– Рисуй, свет очей моих! – Агриппина нежно положила ладонь на плечо мужу и на долю показалось, что Тихон не выдержит тяжести длани. Но он выдержал, лишь слегка покачнулся. – Уж очень хорошо у тебя этот… клыкастый выходит.

Агриппина ещё раз чмокнула мужа в щёку – тот слегка зарделся, но остался доволен, – и повела нас дальше. Обернувшись, я увидела, как Тихон проводил жену затуманенным взглядом, а потом скептически уставился на дело рук своих. «Клыкастый? – пробормотал он. – Значит, будет мавка, раз цветы не получаются…».

Большая общая комната находилась в самом конце второго этажа. Полагалось пройти мимо ряда крепких деревянных дверей, комнаты за которыми, знамо дело, стоили куда как больше двух серебрушек с человека. Был ещё и третий этаж. Почти чердак. Туда рачительные хозяева сбрасывали всякий хлам, который и не нужен вроде больше, но и выкинуть рука не поднимается. Там же размещались три совсем уж крошечные комнатушки, где кроме кроватей не было ничего. Об их назначении весёлая вдова предпочла умолчать, заявив, мол, рано нам ещё о таком думать. Пока мы дошли до общей комнаты, по случаю ярмарки уже не пустовавшей, хозяйка успела рассказать обо всех встреченных на пути. Страшно представить, что творится в голове у женщины, которая помнит, что «этот, седой, вчера расплачивался одной мелочью, будто на паперти собирал. И не оттого что беден, а оттого что скуп. Вот тот храпит так, что спасу нет, от него всегда соседей отселять приходится. Поэтому ему достаётся самая дальняя комнатка. Вот к этой худой измождённой женщине можно подойти, если заболит что. Она вчера заявила, что врачевать умеет, травки всякие знает и готова помочь за мелкую монетку, мол, теперь её ремесло мало кому надо». Удивительно, но, рассказывая о постоянных или временных жильцах, Агриппина ни о ком не сказала худого. По-дружески схохмить – это да. Но искренняя радость и добрый нрав делали хозяйку главной ценностью заведения. Будь я купцом, обязательно останавливалась именно здесь, даже если в городе можно найти ночёвку дешевле. Зато в «Весёлой вдове» кажется, что и не уезжал из дома, а просто куча дальних родственников вдруг собралась в гости. И, я уверена, не будь здесь Агриппины, эти «родственники» поубивали бы друг друга к исходу первого дня. Возможно, именно поэтому «Вдова» всегда была полна народу, хотя до женитьбы Тихона сюда захаживали разве что пропустить рюмку-другую.

Наконец, Агриппина сочла свою работу выполненной. Девушки были поселены и предостережены от частых городских соблазнов, соседям строго-настрого запрещено нас обижать, а к юркому пареньку с бегающими глазами Агриппина обратилась с напоминанием о некоем уговоре, запрещающем ему руки свои загребущие распускать под её крышей. Паренёк спрятал их за спиной и склонился в подобострастном поклоне:

– Матушка, кормилица, неужто плохо обо мне подумала? Да я ж ни за что, – парень замотал головой из стороны в сторону так активно, что давно немытые вихры захлестали по лицу, – в вашем доме ни медяка не пропадёт! Агриппина погрозила ему пальцем, подмигнула нам и ушла раздавать команды на кухне.

Соседей оказалось много. Большинство потеряло интерес к новым обитателям комнаты, стоило хозяйке выйти за порог. Однако пара ярко накрашенных с невероятно бледной кожей тощих девиц смотрели на нас неодобрительно и, пожалуй, немного жалостливо. Они шептались о своём, так высоко попискивая, что, говори они в полный голос, всё равно ничего было бы не разобрать. Однако недвусмысленные взгляды в нашу сторону, хихиканье и жестикуляция, призванная изобразить дородных баб, не оставляли простора для фантазии. В углу сидела пятёрка мужиков простецкого вида, наперебой рассказывающих истории о некоем начальнике, с утра до ночи требующим от них работы в полную силу. Судя по всему, начальник у ребят слыл весельчаком, потому что хохотали они куда чаще, чем говорили. Давешний паренёк всё время пытался встрять в разговор, но на него внимания обращали не больше, чем на назойливую муху. Наконец, в углу почивала семья из семи человек: очень толстая женщина в разных чулках обложилась пятью детишками, как подушками, а столь же внушительных размеров муж сидел у лежака, то прикемаривая, то просыпаясь и легонько хлестая себя по щекам. В руках у него был холщовый мешочек, в котором недвусмысленно позвякивали монетки. Каждый раз, просыпаясь, мужик проверял наличие мешочка в руках, находил взглядом паренька с бегающими глазами и снова закрывал глаза.

Вот теперь я перетрухнула. Бегать без родительского присмотра по родной деревне, где все кусты наперечёт знаешь, а через встречные кочки перемахиваешь не глядя – это одно. А сейчас мы оказались в чужом незнакомом городе. Дурные девки. Без мам и пап, без иногда вредных, но всё одно бдительно следящих за нами соседей, без деда Нафани, который забыл о вверенной ему молодёжи, стоило переступить порог корчмы и даже без радушной Агриппины, которая оставалась последним приветом от родного дома. Без защиты. Я посмотрела на подруг в надежде, что хоть одна сейчас скажет что-нибудь ободряющее, но увидела ту же растерянность в лицах. Даже серьёзная и самостоятельная Стася не знала, что теперь делать. Заранее обговорённые дела закончились, а соображать на ходу ни одна из нас не умела. Меньше всего хотелось смотреть на Серого – наверняка начнёт дразниться за пустой испуг. Но он не стал ни ловить мой взгляд, ни говорить. Лучший друг сжал мою ладонь и от сердца отлегло. Пожалуй, с ним не так уж и страшно.

Летом темнеет долго. Кажется, можно успеть прожить целую жизнь, если вечером выйти на прогулку. Время, когда убрали почти весь урожай – совсем другое. Темнеет резко, точно уставшая от руководства брата-Дня Ночь укрыла землю плащом и спрятала подальше от докучливого родственничка. Вот вроде едва вещи разложили, а уже темень за окном. Заряна и Люба спешно готовились ко сну. Видимо, Любава всё-таки убедила попутчицу, что нужно выспаться, чтобы выглядеть завтра красивыми. Стася в который раз перебирала-пересчитывала бусинки в шкатулке. Заряна, зевая, последний раз дёрнула подругу за руку:

– Да-а-а-а-ашь примерить?..

– Конечно, спи, – Стася погладила неугомонную по голове и Заряна, довольная, уснула.

Серый всё ещё не вернулся. Он в облике болтушки-Эсмеральды совсем немного посидел с нами с вечера и убежал под предлогом «папеньке портянки отнести». Должно быть, времени прошло чуть, и парень просто решил не возвращаться, пока девки не лягут спать, чтобы ненароком не выдать себя. Умом я это понимала, но всё равно тревожилась. А ну как найдёт на свою… голову приключений? А ну как в беду угодит? И, главное, а ну как без меня?!

Едва дождавшись, пока размеренный храп возвестит о беспробудном сне попутчиц, я, пригибаясь, как воришка, юркнула за плотную занавеску, призванную изображать входную дверь. В темноте коридор показался совершенно незнакомым, под ноги, как назло, всё время попадали самые скрипучие доски, а дважды я и вовсе по ошибке чуть не вломилась в чужие комнаты. Из заставленного столиками зала пробивался тусклый свет. Эх, вот я дурёха! Агриппина наверняка начнёт выяснять, куда это я на ночь глядя собралась. А утром, того гляди, наябедничает деду Нафане или, хуже, Любаве! Я невольно передёрнулась, предчувствуя… даже не трепку. Много страшнее – подробные расспросы, к кому бегала, что делала и как меня угораздило. И если на первый вопрос я ещё могла ответить хотя бы самой себе, то два оставшихся мучали мою буйную головушку уже давненько.

Вот не думала, что уже так поздно. На первом этаже никого не было. Узкий высокий столик, за которым Агриппина разливала пиво, закрывал от посторонних глаз дверь в отдельную хозяйкину комнатушку – самое место в тишине и спокойствии разобрать накопившиеся бумаги да перечесть выручку. На столике обнаружилась керосиновая лампа. Именно она и распространяла ровный свет. Нижнюю её часть обвивали хитрые узоры и надписи. Дорогая небось. Дома такой роскоши днём с огнём не сыщешь. Странно видеть подобную ценность в трактире, пусть и не в самом дешёвом. Владельца лампы не было видно, и я решила, её попросту забыли погасить. Никто ведь не обидится, если я одолжу светильник ненадолго, а потом поставлю на место и даже потушу? Но стоило подойти ближе, как небольшая дверца каморки шумно распахнулась. Я юркнула вниз и в ужасе сжалась, пытаясь соответствовать своим размером и видом бесплотной тени.

– Ещё раз свой поганый нос в мой трактир сунешь, без него же и останешься! Ну как узнает кто? – прошипел женский голос, в котором я к огромному удивлению распознала Агриппину.

От прежней доброжелательной хозяйки не осталось и следа. Признаться, даже мне захотелось поскорее вернуться в комнату и спрятаться под одеяло. Причём лучше, если это будет моя комната в родительском доме. Второй голос был мужским. Собеседник Агриппины даже не пытался говорить шёпотом (а может, и не умел) и та постоянно на него шикала.

– Неблагодарная баба! Где бы, интересно, твоя забегаловка была, не отгони я от неё в том году Лиховида с его шайкой? Ты мне благодарна должна быть! В ножки кланяться!

– Да тихо ты! Всех постояльцев мне перебудишь!

– Одно твоё слово, и тихо уже не надо будет, – глубокомысленно сообщил мужчина.

– Тс-с-с-с! У меня муж.

– Боишься, застукает? Так это дело мы быстро уладим. Только скажи, красавица! Мало ли какой случай может прервать жизнь невезучего мужичка. Первого, говорят, медведь загрыз? Горе-то какое! Может, на второго в подворотне грабитель нападёт?

– Ты удивишься, насколько мой нынешний муженёк везуч.

– Так и мы люди непростые! У меня знаешь сколько нужных знакомых! Да и если ночью Тихона кто подушкой придушит, на возлюбленную супругу точно думать не станут. Или всё-таки грабитель в подворотне?

– Соболезную тому грабителю. Иди, любовничек, – перестав шептать, спокойно произнесла Агриппина.

Судя по дальнейшему звуку, на стол полетела тяжёлая монета. Тень пошатнулась, как и моё самообладание. Если собеседники приметят лишние уши, мне несдобровать. Мамочки! Кажется, я только что слышала, как хозяйка дома заказала кому-то угробить собственного мужа. Ещё и деньгу сразу бросила. Ну правильно, хозяйство прибыльное, мужик хилый… Странно, что его жена сама подушкой ночью не придушила, как убивец советовал. Видать, руки марать не охота. Во что же я опять влезла? Не было бы счастья, да несчастье помогло. А если заговорщики меня схватят, да и прикопают под ближайшим кустом? А то и вовсе в отхожую яму кинут – всё одно оттуда воняет, как от дохлятины. А если я не первая в этой яме окажусь?!

Рисуя страшные картины будущего, я отвлеклась и перестала дышать. Когда вспомнила, что без воздуха жить тяжеловато, в комнатушке за столиком скрылась Агриппина, а за её собеседником необъятных, как оказалось, размеров, укутанном в тёмный плащ (как и полагается убивцам!), захлопнулась входная дверь. Лампу унесли и зала погрузилась в такую темноту, что хоть глаз выколи. Я наконец снова начала дышать и на четвереньках поползла к выходу.

Серый, скотина, грыз яблоки за углом.

– А что? Ну люблю я яблоки. Чего сразу драться-то?

Я, только что норовившая открутить другу голову, кинулась к нему на шею.

– Я тебя искала, – ревела я, – а там эти…убивать собираются… и голову оторвать… Потому что в я-а-а-а-аме уто-о-о-о-опят!

Если бы Серый не дружил со мной вот уже три лета, он бы ни слова не разобрал. Собственно, вообще мало кто что-то разобрал бы в моих завываниях.

– Я так понимаю, что утопят тебя, голову открутят мне, причём, по всей вероятности, ты, а убивать собираются кого-то третьего. Собираются или уже убили? – деловито осведомился парень.

– Собираются, – всхлипнула я.

– Кого?

Я утерла сопли рукавом рубахи друга:

– Ти…Тихона.

– Это который муж хозяйки? – я кивнула. – Кто убивец?

– Я видела… слышала, Агриппина с кем-то сговаривалась. Второго не разглядела. Высокий очень. Большой. Мужик какой-то.

– Тебя не заметили? – взволнованный голос.

– К-к-кажется нет, – я потихоньку переводила дыхание, осознавая, что, вроде как, беда и правда миновала. По крайней мере, меня. Чего не скажешь о ничего не подозревающем Тихоне. Бедный-бедный влюблённый художник! Как же он был слеп! Как не приметил, что пригрел на груди змеюку подколодную?! Я снова всхлипнула, но попыталась взять себя в руки, как только заметила жалость на лице Серого. Ненавижу ныть. Ненавижу жалость. Я сильная и независимая, пятерых кошек мне на печь! Я снова заревела…