– Мы ведь не звери какие, – продолжала старуха и чирк точилом по ножу. – И в голову никому бы не пришло человечинки попробовать, – бабка так мерзко причмокнула губами, что сразу стало ясно: о своём поступке она, может, и жалеет, да только вкус добытого мяса ей уж очень понравился. – Охотник наш единственный в собственный капкан по глупости угодил, ногу почитай вовсе снял. А без ноги какой же он охотник? И деревне ничем не поможет и сам мучается.

– И вы его?.. – с ужасом поняла я.

– А что, милка, ты б, небось пожалела?

Я ошалело кивнула, не сразу поняв, что собеседнице этого не видно:

– Выходить можно. Подлечить…

– И-и-и, дочка! Не знала ты голода. Единственный охотник, кормилец деревни, спаситель наш слёг. Нам без него всё одно что добровольно на погребальный костёр взойти. Привыкли огороды возделывать, сколько декад тем кормились. А тут ни тебе запасов, ни мяса. Ты, небось, никогда не видела, как люди от голода с ума сходят? Как друг дружке в глотки заглядывают, боясь, что сосед плесневую свеклу припрятал? Наш охотник, когда слёг, сразу понял, что его, болезного, выхаживать никто не станет. Зачем на умирающего еду переводить? Он и не просил. Затухал, аки свечечка… А там уж, ни то сам не выдержал, ни то помог кто, с рассудком от голода помутившимся, да только хоронить мы его не стали. Дело такое… Противно, а есть-то хочется. А там уж пошло. Кто старуху невменяемую – тюк топориком, мол, с лестницы свалилась, да череп проломила. Чего добру пропадать? Кто в злой драке упал и не встал. А там уже кому повезёт…

Чирк.

– Я смотрю, вы самые везучие оказались. Здоровье крепкое?

– Нет, милая. Здоровье у нас сама видишь какое. Дед тот вообще не ходок – ему сосед хребет перешиб. Прям в тот день мы его… Как не стало его. Сын нас до последнего защищал. Хорошим был человеком – не давал родичей в обиду. Ночами не спал, всё сторожил, чтоб не подкрался кто к дому. А как никого, считай, в деревне не стало, моё сердце не выдержало.

– Неужели?

– А как? – всплеснула руками старуха. Я, конечно, не видела, как она ими всплеснула, но говорила так, будто я глупость какую спросила. – Мы ж сына любили больше жизни!

– Видимо, всё-таки не больше, – хмыкнула я.

– Я ж сама под нож лечь хотела! Сына спасти. Да не утерпела. Умирать страшно, знаешь? – знаю. – Так уж вышло, что вывернулась, а теперь уж и не изменишь ничего. Живём, как можем.

И говорила она это так просто, буднично. Как о попавшем в капкан зайце. Да только заяц тот её плотью и кровью был.

Чирк!

– Ты – старая сумасшедшая тварь, – отчеканила я. – Ты убила и сожрала собственного сына. Вся ваша деревня – нелюди, готовые глотки друг другу перегрызть. Ох, прости, уже перегрызшая друг другу глотки. И ты со своим ненормальным дедом не спасёшься, а сдохнешь позорной и одинокой смертью. И я очень надеюсь, что там, где вы окажетесь после, вам обоим припомнят жареное мясцо.

Старуха должна бы отворить дверь да кинуться на меня в злобе. Но не зря она оказалась одной из последних выживших в деревне. Умная.

– Хитра… – протянула она. – Ты, небось, надеялась, что я драться к тебе полезу? Нет уж. Ты девка здоровая, старую женщину и зашибить ненароком можешь. Муж-то мне сейчас сама видела, какой защитник. Ты давай-ка охолони там маленько. Потом потолкуем.

Хлопнула дверь. Старуха вышла в сени. Я выругалась и пнула ногой подвернувшуюся кадушку.

– Эй-эй! Не бузи там! – пригрозил дедок.

– А что, отец, – весело крикнула я, – вы меня целиком запечёте али по частям резать будете? Может, вам рецептик какой присоветовать?

Дед засмеялся, хлопнул себя по бесчувственному колену:

– От молодца! Люблю весёлых! Ты правильно, правильно. Не расстраивайся. Мы ж все не вечны, верно? Всё едино в мире. Вот мы благодаря тебе ещё месяцок протянем, добрым словом помянем. А там и тебе воздастся. На том свете.

– А может, лучше вам воздастся, а я поживу пока?

– Нет, дочка. Ты уж извини. Старым помирать куда страшнее. Это молодость шальная, бесстрашная. Вот доживёшь до моих седин… – старик залился каркающим смехом. – Ой, умора! Что это я? Не доживёшь ведь уже, ой не могу!

Шальная, говоришь, молодость? Бесстрашная? Ну погоди, подлюка. Стары, говоришь, помирать страшно? А ну как мы это проверим? Из хитрого мешочка в поясе я выудила огниво. Обыскивать пленников надо, уважаемые. А то даже кошель с деньгами из-за пазухи не утащили, невзирая на собственную жадность. И так, значит, вам достанется? Позже? Не доживу я, значит, до седин. А наверняка ведь не доживу. Пока Серый почует запах дыма с наветренной стороны, пока сообразит, что он не печной и прибежит меня спасать… Задохнусь раньше. Что старики пожалеют три-четыре пуда мяса и бросятся меня выпускать из горящей кладовой, я надежд не питала. Только бы сами не спаслись. Лучше уж я грех на свою душу возьму, чем попущу ещё один на их.

Хорошо бы ночи дождаться – удушить мерзавцев во сне. Но руки трясутся от нетерпения. Сегодня я – хищный зверь, а старики за дверью – добыча.

Я ударила кресалом. Кремень выпустил на волю сноп искр и хороший, дорогой трут полыхнул в сиг. Щепки от опрометчиво оставленных со мной в одной комнате кадушек чуть помедлили, но радостно занялись, съедая некогда дорогое тряпьё. Очищающий огонь давно ждал, чтобы ему дали волю в этом доме, хотел вырваться, стать карателем, а не рабом. Что ж, пора. Деревянная дверь подёрнулась рябью, раздвоилась в дыму. Я запоздало бросилась на пол, прикрывая нос и рот рукавом. Эх, намочить бы, да нечем.

– Эй, ты чего там удумала? – старик заподозрил неладное, замолотил руками, где доставал. – Пожа-а-а-а-ар!!!

Было слышно, как напуганный дед неуклюже плюхнулся со скамьи. Видать, надеется успеть к выходу. Хлопнула дверь – на вопли прибежала жена. Потянула старика, бросила.

Хозяйка дома оказалась не настолько умной, насколько я думала. Вместо того чтобы схватить в охапку мужа и спасать жизни, надеясь, что я сдохну раньше, чем прогорит дверь, она понадеялась потушить пожар – спасти добро.

– Девка! Девка, что ты там? – я сдерживала кашель, чтобы бабка не сочла меня всё ещё живой.

Дверь распахнулась, и старуха в ужасе отскочила от вырвавшегося из кладовки огня. Слезившимися глазами я видела немного, но и она пока каталась по полу, закрывая руками быстро краснеющее лицо. Я, как могла прикрылась полами дорожного плаща, заранее прощаясь с любимой вещицей, и прыгнула в огонь – другого пути уже не было.

Вырваться на воздух, оборачивая всё на пути, вдохнуть что-то кроме раскалённого дыма, выкашлять боль, разъедающую изнутри…

Вроде бы переставший дёргаться старик цепко схватил меня за лодыжку – помирать, так вместе. По-паучьи потянул меня в белёсое от дыма нутро дома, как в голодную пасть. Мало понимая, где враг, я молотила ногами, но умирающий уже не чувствовал ничего, кроме ненависти. Растрёпанная, с опалённой красной харей, его жена на четвереньках ползла ко мне. Здоровенный мясницкий нож не давал усомниться в её намерениях. Людоеды чуяли, Мара уже на пороге. И не желали идти в её объятия без компании.

Я взвыла, но из горла вырвался только хрип – подлый дед впился зубами мне в руку. Ох и отрезвляющей была эта боль! Меня! Грязными гнилыми зубами! Да гори ты гаром, скотина! Старик был невероятно тяжёлым, но и взбрыкнула я ловко. Враг стукнулся обо что-то, занавешенное дымом, и затих. До поры или навсегда – мне по сей день не ведомо. Гостеприимной хозяюшке я вцепилась прямо в лицо, чувствуя, как противно увязают ногти в опалённой плоти. Старуха заголосила и выронила нож, я тут же подобрала его и резанула наугад. Попала или нет – не знаю, но времени добраться до порога хватило. Вывалившись в сени, я обернула перед дверью бочонок с капустой, кишками растекшийся по полу, и почти наощупь бросилась к выходу. Распахнутая дверь освещала куски мяса, вялившегося на крючьях под потолком. Прости, кем бы ты ни был. Не будет тебе ни плакальщиц, ни похорон достойных. Зато погребальный костёр знатный. Как в стародавние времена.

Я вдохнула свежего ночного воздуха и зашлась в кашле, только сейчас поняв, как горят лёгкие. Серый подоспел только когда я, то на четвереньках, то покачиваясь, но на своих двоих, спустилась к реке. Не спрашивая, что случилось, подхватил на руки.

Уж и не упомнишь, как я вопила, когда муж, сняв с меня оставшиеся горелые лоскуты одежды, натирал лечебными мазями, как отпаивал горькими отварами. Я-то думала, его, дурака, лечить буду, а вон как повернулось. Мы ещё долго не могли двинуться в путь, а я каждый раз вздрагивала, когда муж уходил мародёрствовать в оставшейся недалеко деревне. Слишком недалеко. Он так и не спросил, что случилось. А чего спрашивать? Полегчает – сама расскажу. Если когда-нибудь полегчает. К вечеру следующего дня, решив, что мне пора набираться сил, он предложил:

– У нас вяленого мяса немного осталось. Будешь?

Я едва успела склониться под деревом.

Глава 7

Один в поле не воин

– Но ты же больше на меня не обижаешься?

Я молча запустила в Серого снежок.

– Ну Фроська!

Ещё один.

– Ну пожалуйста!

Я демонстративно отломила здоровенную сосульку с крыши и перехватила её на манер копья.

– А вот всё равно не страшно! И ничего плохого я не сделал!

Серый стоял у калитки, не решаясь ни войти во двор ни пуститься наутёк. Стоически переносил каждый удар и уже давненько (ноги заледенели) оправдывался.

– Ну вдарил. Ну с кем не бывает! Обычная мальчишеская драка!

– Обычная драка? – не выдержала я. – Да ты парня об крыльцо приложил, нос сломал!

– Новый вырастет, ничего, – по-моему, Серый, скорее, гордился поступком, чем винился передо мной. – А чего он?

– Да ты бы его убил, кабы тебя не оттащили!

– Ну не убил бы. Покалечить мог. Но не больше. Тьфу!

Мальчишка выплюнул остатки очередного снежка и бухнулся на колени.

– Ну хочешь, я на колени встану? – запоздало взмолился он. – Я же твою честь защищал! Мало ли, какие у него на тебя виды!

– У него на неё самые конкретные виды были, – захохотала проплывающая мимо с вёдрами воды Любава.

Серый быстро сообразил, откуда ветер дует, подхватился с колен, забрал у сестры коромысло, дескать, дай помогу. Любка, не будь дура, отдала. Парень с видом победителя проследовал в дом, решив, раз через порог пущен, и до прощения недолго. Я злорадно сунула последний снежок ему за шиворот. А Любава участливо похлопала по спине. Серый запищал, но не дёрнулся.

– Здоровы будьте, Настасья Гавриловна, Мирослав Фёдорович! – поприветствовал он наших родителей.

– О, герой сыскался, – обрадовался папа, оторвавшись от плетения нового кузовка. – Давно тебя не видать было.

– Так от дома отлучили! – развёл руками Серый.

– А нечего драки добрым вечером устраивать, – хмыкнула мама. Она, как и я, на Серого злилась. Только, кажется, не из-за сломанных чужих носов, а из-за невозможности сунуть в это дело свой.

– Да ладно, Настенька, – папа по-мужски поддерживал драчуна. – Ну взревновал парнишка? Кому ж, как не ему дочурку нашу защищать?

– Дозащищается. Потом думать будем, кто б со двора взял такую неприступную.

– Так она от женихов, как от огня шарахается! – радостно наябедничала Любка. Я показала ей язык, сестра ответила тем же.

– Горюшко ты моё луковое, – вздохнула мама. – Тебе уж взрослеть давно пора, а сама дитё дитём.

Я только рукой махнула: мама никогда не могла сказать точно, выросла ли я слишком быстро или до седин останусь ребёнком несмышлёным. Всё зависело от причины, по которой меня следовало ругать.

Серый всячески доказывал свою незаменимость в хозяйстве: перепутал аккуратно разложенную папой бересту, расколотил чашку красной глины, полную молока, обжёгся печной заслонкой. Кто б ещё так справился? В общем, вскоре был изгнан на лавку рядом со мной под строгим запретом хоть к чему-нибудь прикасаться.

– Это у меня всё из рук валится, потому что ты на меня злишься, – заявил он, подбивая ногами разлетевшиеся по полу ошмётки коры.

Я оперлась ногами на ларь с инструментами и отвернулась, делая вид, что заваленный снегом двор – невероятно интересное зрелище. Из-за угла дома через весь огород пролегла цепочка осторожных кошачьих следов. Вон там, где летом росла репа, а теперь возвышалась заметённая кучка перегноя, зверь оступился. Ямка с кривыми краями полыньёй проглотила хвостатого и тот, выбравшись, ещё долго топтался рядом, отряхивая лапки. Сейчас толстый увалень сидел на заборе, лениво рассматривая копошащихся в смородиновых зарослях воробьёв: прыгнуть или приберечь силы? Покамест решил, что птицы ему неинтересны (дома и чем повкуснее угостят и спину гнуть не придётся – знай себе мурчи погромче). Воробьи, ещё раньше, чем сам кот, понявшие, что откормленный хвостатый вряд ли на них кинется, совсем осмелели и носились туда-сюда мимо усатой морды. Морда упрямо делала вид, что ничего не замечает и смотрела в противоположную сторону, пока не в меру разыгравшаяся птичка не задела его крылом. Кот потерял равновесие и с истошным мявом, царапая когтями забор, начал сползать вниз. Тяжёлый зад не дал подтянуться, и кот свалился аккурат в сугроб, образовав ещё одну полынью.

Вдохновлённый примером Серый выбил у меня из-под ног сундучок, чуть не заставив повторить котовий полёт. Я, знамо дело, попыталась дать другу в глаз, высказывая недовольство.

– А ну-ка на улицу оба! – гаркнула Настасья Гавриловна. – Пока не успокоитесь, чтоб я вас дома не видела, вредители!

С озлившейся мамой спорить себе дороже и я, бросив на родительницу укоризненный взгляд, прошагала к порогу. Серый подал мне тулучик и придержал дверь. Выслужиться пытается, хитрец.

– А может, до леса?

Я фыркнула.

– Тогда на чердак?

Молчу.

– Ну чего ты? – расстроился друг. – И на людях к тебе не подступиться и сейчас хмурая. Ну хочешь… Хочешь меня поколотить?

– Хочу, – обрадовалась я, не желая упустить возможность.