В тот день она на закрытом корте играла с отцом в теннис. Несмотря на свое внушительное брюшко, Сабеев-папа перемещался по площадке с завидной легкостью и точностью.

— Пап, ну ты хоть иногда поддайся, — взмолилась Марина после очередного проигранного гейма.

— Никогда!.. И нигде!.. И ни с кем!.. — четко выкрикивал Данила Михайлович в такт своим ударам.

— А я с тобой тогда перестану играть.

Отец продолжал колотить по мячу, словно от этого зависела вся его жизнь.

— Значит, трусиха. Значит, кишка тонка.

Она, угодив мячом в сетку, опустила руки:

— Все, аллес!

Полковник осуждающе посмотрел на нее:

— Может быть, я с тобой в последний раз сегодня играю.

— Опять командировка? Ты же говорил, что вся твоя загранка кончилась?

— Боюсь, командировка будет у тебя.

— Как это? — опешила дочь. — Не поняла… — И вдруг радостная догадка поразила ее: — И кто меня куда пошлет?.. Ты шутишь?..

— Ладно, давай в душ, и едем. А то вдруг по закону бутерброда в самых больших пробках застрянем. Надеюсь, твой паспорт при тебе?..

Даниловна ехала в машине как во сне. Ничего не спрашивала, но по виду отца уже понимала, что ее ждет действительно что-то особенное.

Они приехали не на Петровку, как ожидала она, а в какой-то не слишком представительный особняк, окруженный кованой железной изгородью.

При входе в особняк полковник предъявил высокому парню в штатском свое удостоверение и пропуск на дочь. Тот молча кивнул и шагнул в сторону, давая пройти.

В приемной на втором этаже сидел еще один офицер в штатском, который за руку поздоровался с ее отцом, обменявшись с ним парой фраз о житье-бытье.

— Дальше уже ты сама, — сказал отец. Секретарь или адъютант, как их там, утвердительно улыбнулся, и Даниловна открыла тяжелую, на трех петлях дверь и вошла в кабинет. Судя по тому, как секретарь на равной ноге общался с отцом, хозяин кабинета был не ниже генерала.