«Слушайте Сдвиг. Переделайте все. Устройте так, чтобы все стало иным; чтобы лживая, скучная, безобразная наша жизнь стала неистовым хаосом, революцией новых богов».
Спустя мгновение Нина осознала, что покинуть убежище было ошибкой. Возможно, роковой.
Племя Якоря выскочило из проулка и ринулось навстречу неизвестности. Ежедневные вылазки стали нормой и научили осторожности. Одиннадцатилетний Алик был в этом деле едва ли не опытнее Нины, прибившейся к племени летом. Он умел избегать опасных маршрутов и легко находил щели и ниши — временные пристанища. Но никогда прежде ловцы, как прозвали взрослые своих малолетних кормильцев, не выбирались на поверхность после пяти вечера. Петроградские сумерки кишели тварями, у которых были острые зубы, щелкающие хвосты, смертоносные когти…
Прошлое племя Нины, племя Жюля Верна, сожрали гигантские миксины. Ее родители погибли полтора года назад, вероятно пав жертвами каннибалов. Нина сбежала бы из города, если бы не бабушка. Бабушка была слепой, как и еще шестеро членов племени Якоря. Жертвы вспышки двадцатого года, чудом выжившие в заполоненном чудовищами аду. Слепцы, безногий краснофлотец дядя Леша, лежачая тетя Света, не говоря уже о малышах… единственное, на что якоря могли надеяться, — на команду ловцов, приносящих в подвал чистую воду и продукты. Консервы с неразграбленных складов или чужих, лишившихся хозяев нычек, собачатину, которую неплохо жарил дядя Леша, грибы, собранные в одичавших парках. Роза здорово отличала съедобные грибы от ядовитых. Якорям везло, не то что жюль-верновцам. Главное правило: возвращаться в подвал до семнадцати ноль-ноль. Никто не знает, во сколько сегодня опустится тьма. Никто не хочет быть на улицах, когда они наполнятся противоестественной жизнью.
Нина бросила беглый взгляд на наручные часы — папин подарок. Четверть шестого. Плохо, очень плохо. Роза сказала: туда и обратно. У племени был свой врач, Анатолий Борисович, слепец, но человек ужасно полезный. Это он на ощупь обследовал пятилетнего Карпа и пришел к выводу, что ребенок умрет к утру, если не достать жаропонижающие таблетки. Мама Карпа зарычала от горя и обхватила малыша культями — словно пыталась вырвать из лап смерти. Кисти молодой женщине откусил балтийский краб. Роза отозвала в уголок Нину, Алика и мальчика, которого все называли Скрипкой — по музыкальной фамилии.
Нина предугадала, о чем Роза заговорит. О трилобитах. Племени, обосновавшемся в бывшей аптеке в двух кварталах от убежища якорей. Трилобиты — сплошь пацаны-беспризорники — обороняли ценный фармацевтический запас и торговали с соседними племенами. Драли безбожно, втридорога, за дозу морфия требовали корзину грибов или трех живых собак, но у Розы был талант — не хуже таланта выявлять ядовитые грибы. Она умела скашивать цену. Грозные трилобиты, как выражалась Роза, ходили у нее по струнке.
В свете масляной лампы четыре тени ложились на обшарпанную стену. Бредила бабушка, в горячечном сне проклинала царя-покойника. Безрукая женщина рыдала над сыном. Казалось, хрупкое тельце Карпа раскаляет воздух подземелья.
— Мы быстро, — прошептала Роза, темноволосая, бледная и до головокружения красивая, пожалуй, самая красивая представительница рода человеческого, которую только встречала Нина за всю свою жизнь, жизнь длиной в пятнадцать лет. Роза была на два года старше. Скрипка, Алик и другие мальчики заглядывали ей в рот и повиновались любому приказу.
— Туда и обратно, — произнесла Роза. — До сумерек успеем.
«С чего она это взяла? Успокаивает нас, вот и все».
Нина подумала о Неве, до которой рукой подать. Страшная, страшная Нева. Сфинксы с глазами людоедов. Чухонцы и прочий, как говорил Анатолий Борисович, «продукт Сдвига». Нина начинала забывать мир до Балтийского гула, до революции. Будто так оно и существовало испокон веков. Мертвый город, калеки в подвалах, стаи чумазых детей, охотящихся на собак.
— Я пойду, — сказал Скрипка тонким голосом.
— И я, — сказал Алик, затягиваясь самокруткой. Табак они нашли в пятницу: две коробки под половицами помещичьего дома. От радости забыли про мумифицированные тела хозяев, припадающие пылью в креслах у камина в том жутком, затянутом пыльной паутиной особняке. Нет, у Алика был выдающийся нюх на сокровища.
— Я тоже пойду, — сказала Нина. Рыдания женщины ввинчивались в мозг.
— Ты уже ходила сегодня, — проговорила Роза взвешенно. — Оставайся за старшую.
— За старшего пусть Коля остается. — Нина показала на десятилетнего парнишку с багровым шрамом вдоль лба.
— Ну хорошо, — кивнула Роза. — Идем.
И вот они шли. Семенили в тени угрюмых зданий, под присмотром маскаронов и фигур, которые мерещились Нине в окнах. С набережной полз туман, в нем все становилось острее, кривее, страшнее. Ладони потели. Нина сжимала копье — жердь с примотанным ножом. Такие же копья были у Скрипки и Алика, а карман Розы оттягивал кожаный мешочек, набитый царскими монетами. Одновременно — средство защиты и кошелек. Впрочем, давным-давно петроградские племена не расплачивались деньгами, и эпоха украшений и драгоценностей канула в Лету.
— Не зевайте, — прикрикнула Роза.
Из проулка шибануло вонью разложения. Туман пах мороженой рыбой. Четыре пары ног стучали по тротуару под неработающими фонарями. Мимо разоренного гастронома с пятнами свернувшейся крови на красивой плитке. За угол. Через трамвайные рельсы.
«Покатаюсь ли я еще когда-нибудь на трамвае? — задалась Нина вопросом. — Увижу ли что-нибудь, кроме вымерших улиц и полумертвых людей?»
Дядя Леша рассказывал малышам о бронированном грузовике, который ездит по Петрограду и ищет уцелевших. А если найдет — забирает в Москву, где солнце, трамваи, торты, милиционеры, школы, всего не перечислить. Только никто не встречал дядь-Лешин грузовик. Просто верить в него было приятно. Лучше, чем в оброненное бабушкой Нины «никому мы не нужны, и никто за нами не придет».
— Вон они, трилобиты! — сказал Скрипка.
Нарисованное мелом морское членистоногое украшало фасад старой аптеки. Высокие окна были заколочены горбылем. Латунные вставки на дверях тускло блестели.
— Не расслабляться, — велела Роза.
Ловцы взбежали по ступенькам. Роза постучала. Нина стояла позади ребят, озираясь на кучи гниющего мусора и клубы тумана, неумолимо заполняющего улицу. Небо над крышами было белым, как раздувшийся живот лошади, которую Нина как-то видела: труп, сплавляющийся по течению, мысли о том, что со смертью приходит вонь, что все вокруг — тлен, и смрад, и отравленная вода, омывающая серые плиты. Небо цвета лошадиного пуза не значит, что сумерки откладываются. Белые ночи опаснее обыкновенных.
— Пароль, — хрипнуло за дверью.
— Не знаем мы ваш пароль, — сказала Роза спокойно. — Якоря мы. За лекарством пришли.
— Проходной двор, — проворчали недовольно. Но засов щелкнул, дверь открылась, выпуская желтоватый свет, появилась мышиная мордашка дежурного. Трилобит посмотрел мимо визитеров, цыкнул зубом. — Игрушки на порог.
Роза кивнула своим подопечным. Вожак, амазонка с копной смоляных волос. Нине бы такую гриву и такую волю! Из-за вшей племя Жюля Верна стриглось налысо. Теперь у Нины отрос короткий ежик. Жюль-верновцев больше нет. Повезло, что Нину с бабулей приняло другое племя.
Копья прислонились к осклизлой стене. Дежурный впустил гостей в роскошные хоромы аптеки. Трилобиты не утруждали себя уборкой, и зал покрылся грязью. На что походили квартиры, которые пацанва заняла, Нина не хотела представлять. Она залюбовалась хрустальной люстрой, бутылочками за мутным стеклом, весами на мраморном прилавке. Из недр помещения вышел, подтягивая штаны, тощий тип с коричневатыми зубами — Савелий, главный трилобит. Нина подумала, что трилобиты могли бы быть родственниками: одинаково чумазые, обритые под ноль, похожие на грызунов. Выглядели они все ровесниками и в нормальном мире ходили бы в восьмой класс. Да нормальные миры кончились.
— Зачастили вы чего-то. — Савелий поигрывал револьвером. Дела у трилобитов шли в гору. Судачили, они разжились книгой с тайными знаниями и используют магию, чтобы защитить свой штаб от чудовищ и мародеров. Нина сомневалась: умеют ли беспризорники читать?
Когда школы закрылись, Нина перешла на домашнее обучение. Папа преподавал точные науки, мама — литературу и немецкий язык. Нина читала вслух сборник германских сказок и Шиллера в оригинале.
— У малыша из наших лихорадка. — Роза держалась с вожаком трилобитов как с равным, говорила негромко и уверенно. — Нужно жаропонижающее средство.
Савелий присвистнул.
— Слыхал, — обратился он к оскалившемуся дежурному. — Запросы у якорей! Жаропонижающее! В такое-то непростое время. — Он обвел Розу нахальным взглядом. — Разоритесь, нет?
— Алик.
Мальчишка приблизился к Розе и вручил ей газетный сверток. Роза передала сверток Савелию.
— Табак. Английский.
Савелий обнюхал подношение.
— Мало, — сказал, таращась на Розу. Нина переминалась с ноги на ногу и напоминала себе, что грубое нарушение сделки карается опалой со стороны остальных племен. Трилобиты могли бы ограбить якорей, даже убить, но, прознай об этом, хранители колодца отказали бы им в чистой воде, кировцы — в боеприпасах, и все скопом — в помощи при нападении чудовищ. Племя-изгой — племя самоубийц, неважно, насколько крепки стены аптеки и много ли у них револьверов.
— Есть монеты, — сказала Роза.
— Я не нумизмат.
Дежурный хохотнул, но закашлялся, услышав от Розы хладнокровное:
— Могу показать грудь.
Алик и Скрипка напряглись. Нина окаменела. Неужели Роза, прекрасная Роза разденется перед этим крысенком? Савелий облизнулся и часто задышал, но сморщил длинный нос:
— Я уже видел. И хорошо запомнил.
Он посмотрел на Нину оценивающе. Душа девочки ушла в пятки.
— Не, страшненькая. — Савелий почесал затылок. — Вот что. — Он наклонился и зашептал Розе на ухо.
— Хорошо, — сказала она и повернулась к соплеменникам. — Ждите здесь, я быстро.
— Не быстро, — возразил Савелий сдавленно. Его мелко затрясло, усыпанные угрями щеки залил румянец. Савелий и Роза ушли за драпированную тканью дверь в конце зала. Дежурный сплюнул под ноги и состроил мечтательную мину. Алик со Скрипкой приуныли, погрузившись в раздумья. Нина уставилась на выцветший плакат, изображающий микробов, улепетывающих от воинственного мыла. У мыла были ручки, и ножки, и флаг, надпись на котором призывала следить за гигиеной.
Фантазия Нины переиначила незатейливый сюжет. Микроб — это она сама, а мыло — очередная тварь, порожденная звездным раком. Как миксины или чухонцы. Жир, скопившийся в канализациях, ожил от дуновения адского ветра, восстал, и скользкая мыльная масса понеслась по проспектам, утилизируя людей-микробов.
— Деру, — сказала Роза, выскальзывая из-за занавеса. Руки она прижимала к туловищу, красивое лицо кривилось отвращением. Но ее старенькая блузка была застегнута на все пуговицы, и желтая юбка не выглядела помятой. — Порошок у меня.
— Тут еще есть, — донеслось из заднего помещения. — От запоров, от желтухи… заходите в любое время…
Роза скривилась сильнее. Якоря скучились у выхода. Дежурный трилобит открыл дверь и густо плюнул на порог.
— Может, переночуете здесь?
Туман затопил улицу. В его сером вареве едва угадывались очертания противоположных зданий. Сырость проникла под одежду Нины, под кожу, в нутро. Пока Роза расплачивалась с Савелием, стемнело. Петроград, чумной, мертвый, отданный Старым Богам, наполнился приглушенными звуками. Что-то цокало, скрипело, скреблось, капало, копошилось, кралось по ненавистному городу и выло, выло над каналами.
— Карп, — сказала Роза тихо.
— Карп, — в три голоса повторили ее соплеменники, будто рыбье имя больного ребенка могло уберечь их от мерзости, обитающей во тьме. Роза первая сбежала по ступенькам. Мальчишки и Нина подхватили копья, годные лишь на то, чтобы пронзать бродячих псов. Дежурный что-то проворчал, и дверь захлопнулась за спинами ловцов.
— Ноги в руки, — сказала Роза.
А туман продолжал сгущаться. Или они направлялись в его сердцевину. К какому-то мистическому фонтану, исторгающему пар. Нина с трудом различала контуры товарищей. Заметила тумбу с объявлениями за секунды до того, как чуть не влепилась в нее.
«Продамъ мясо».
— Нинка, ты где?
«Это мама меня кличет. Мертвые ходят в тумане, изголодались».
Нина тряхнула головой, отгоняя наваждение, и пошла на зов Розы. Туфелька стукнулась о железо. Рельсы! До убежища всего ничего…
Голоса приплыли из тумана — призрачные, тоскливые, выворачивающие наизнанку. Нина заслонилась от них предплечьем и налетела на остолбеневшего Скрипку. Мальчик вглядывался в морок, туда, откуда доносились голоса, туда, где не было ничего зримого и было все неосмысляемое: Нева…
К устрашающему хору добавились цокающие звуки. Пульс ночи. Размеренные удары железа по камню. Кто-то схватил Нину за рукав и потащил к ограде сада. Над ржавым забором вздувались раковыми шишками кроны деревьев, седые, липкие листья в черных прожилках и дырах, как от шрапнели.
Перед садом гнила телега и валялись просмоленные бочки. Якоря укрылись за хламом. Голоса приближались, и тогда Алик выдохнул это страшное слово:
— Чтецы!
— Господь милосердный, — хныкнул Скрипка, тысячу раз пожалевший, что покинул подвал. Нина слышала о чтецах и тоже жалела. Пускай бы помер ребятенок. Зачем ему жить в таком мире? Зачем верить в бронированный грузовик из Москвы, который не приедет, или в единственного Бога, который бы встал на защиту человеков, но он не существует, увы…
— У́хи! — приказала Роза и сунула пальцы в ушные каналы. Мальчики последовали ее примеру. Нина зафиксировала копье между колен, ладони прижала к ушам сильно-сильно. Мгла делилась на шлейфы, на ленты, слегка редела, чтобы показать добыче истинных ловцов. И наоборот, истинным ловцам — добычу.
Фигуры парили в тумане, двигаясь со стороны Большой Невы. Летели над дорогой, как шершни. И декламировали, декламировали…
— О доблестях, о подвиге, о славе…
— Обо всех кораблях, ушедших в море…
— Панмонголизм, хоть имя дико…
— И раздается женский визг…
Нина сдавливала ладонями свой череп, но слышала каждое слово. Пястные кости, шкура и мышцы пропускали в разум строки, что извивались червями и искали гнездо. Им было тепло в черепной коробке Нины.
— О том, что никто не придет назад…
— На всем божьем свете!
— Черное небо, черное небо.
— То кости лязгают о кости…
Чтецов было четверо. И не летели они, а шагали на двухметровых железных ходулях. Тэнь, тэнь, тэнь — делали эти копыта, втыкаясь в дорожное полотно. Ходули выламывались в «коленях», как задние конечности птиц, протяжно скрипели суставами, шарнирами, пружинами. Ремни опоясывали талии и настоящие ноги чтецов, соединяя их тела с механическими лапами. Великаны брели во мгле, неустанно листая книги и провозглашая гимны своему повелителю — Желтому Королю Петрограда, имя которого никто бы в здравом уме не произнес вслух.
Тэнь. Тэнь. Тэнь.
— Старый, старый сон. Из мрака…
— Спать с собою положи…
— Недвижный кто-то, черный кто-то…
— Уже двоилась, шевелясь…
Пальцы быстро перелистывали страницы, головы в котелках склонились над книгами, но глаза чтецов были завязаны тряпками, покрытыми бурой кровью и желтым гноем. Грязные патлы липли к бледным щекам. Траурные сюртуки топорщились, неуместные галстуки напоминали высунутые песьи языки, а сами чтецы были зловещими цаплями, похоронной процессией, передвижной избой-читальней, и они по-своему оплакивали конец мироздания.
Нине захотелось отцепить нож от жерди и поковыряться лезвием в дурацких дырках, расположенных по бокам ее головы. Думая об ушных перепонках — и о Желтом Короле в желтом храме на желтом троне, — она не сразу заметила, как Скрипка выпрямился во весь рост.
Во весь свой жалкий рост.
Чтецы синхронно замерли и повернули к саду белые лица. Нине показалось, в нее заколачивают гвозди. В солнечное сплетение, в живот, в виски. Пальцы-опарыши задвигались быстрее, шерстя страницы. Засверкали золотые запонки чтецов, цепочки карманных часов, коронки в черных ртах.
«Почему я вижу такие подробности? — мысленно заскулила Нина. — Почему они так близко?»
— Стой! — ахнула Роза.
Скрипка отнял руки от ушей и, не отреагировав на призыв лидерши, расслабленной походкой пошел к великанам. Ему не терпелось послушать их сладкие речи, насладиться поэзией. Что-то хорошее среди разрухи и каннибализма…
Головы в котелках поднимались и опускались, как поплавки. Где-то вдали завыла противотуманная сирена. Удерживая свои книги левыми руками, чтецы нацелили на Скрипку указательные пальцы правых рук.
— В огневых ее очах…
— Без конца и без края…
— Неба не видать…
— Изменишь облик ты…
Лица чтецов разломились пополам, вертикальными трещинами от шевелящихся губ, через подбородки и шеи, к грудинам. Нижние челюсти расщепились, как клешни. Громадные черные пасти отворились в телах, выворачивая наизнанку морды, глотки, сюртуки и туловища.
— Все будет так, — пророкотал хор. — Исхода нет.
Алые языки хлынули из пастей пучками, обмотали тело Скрипки и подняли мальчика ввысь. А потом раскрыли его, словно книгу, наугад. Так мама Нины гадала на Шиллере, и Шиллер пророчил: горе, смерть и гниение.
Резкий свист отрезвил Нину. Роза по диагонали пересекала проезжую часть. Алик отстал, истерично махая руками, указывая Нине путь. Тэнь. Тэнь. Один из чтецов сместил копыта и присел, растопырив конечности. Нина ринулась за друзьями. Красные макаронины языков облизали тротуар там, где она секунду назад прошла. Сердце стучало бешено. Не различая дороги, лишь бы оторваться от вымораживающего цоканья за спиной, Нина мчала во мгле.
К Неве. Мамочка, к Неве, которую племена обходили за версту!
Над каналом струился серебристый свет, точно уставшая луна прилегла на дно. Вода смердела кровью. Разрушенный дворец вздымался по ту сторону реки. У руин жгли костры и плясали человечки.
— Сюда! — завопил Алик.
Нина, помедлив, оторвала взгляд от реки. Вдоль набережной громоздились парующие кучи слизи, какие-то розовые жилы, трупный воск, а на фонаре висел труп с непомерно длинной шеей и текучей, кишащей насекомыми плотью. Алик и Роза подпрыгивали, стоя у приоткрытой подъездной двери некогда роскошного особняка. Нина метнулась к соплеменникам, и за миг до того, как — тэнь, тэнь — Чтец вступил на набережную, превращенную в сатанинский рыбный рынок, провалилась в тьму парадной. Дверь бесшумно затворилась. Две пары рук ощупали Нину, три сердца стучали учащенно в промозглости заброшенного здания.
— Идемте наверх, — прошептала Роза. — Пересидим.
Глаза привыкали к темноте. Нина различила массивные перила, элементы лепнины, лестничный пролет. Якоря поднялись по ступенькам. На втором этаже Алик выудил из кармана спички и огарок свечи. Чиркнуло, забрезжил огонек, озарилась оранжевым сиянием осунувшаяся мальчишеская физиономия. В глазах Алика стояли слезы.
— Они убили Скрипку. Я мог схватить его, не дать ему выйти на дорогу.
— Ничего ты не мог, — ответила Роза и взъерошила Алику волосы. — Если попал в сети их поэзии, уже не высвободишься.
— Вы чувствуете? — вклинилась Нина.
— Что? — обернулась Роза.
— Нет, ничего. У меня галлюцинации.
Роза, а за ней и Алик потянули ноздрями воздух.
— Пахнет едой.
— Кто-то жарит мясо, — проговорил изумленный Алик.
В этот момент массивная дверь за его спиной отворилась, и на площадку полились дрожащий свет и восхитительный аромат. Ловцы подпрыгнули. Свеча в кулаке Алика потухла. Нина направила копье в дверной проем. На дородную женщину в черном платье, очерченную ореолом сияния.
— Здесь все-таки кто-то есть, — промолвила женщина, утирая полотенцем пухлые руки. Ей было лет сорок. Антрацитовые глаза с интересом изучали подростков. В черных волосах змеями-альбиносами свились седые пряди. Шею окольцовывал кожаный ремешок, на котором висела связка ключей. — Слух меня не подвел. Желаете войти?
Якоря переглянулись нерешительно.
Женщина повернулась к ним спиной и ушла в квартиру, обронив:
— Я готовлю ужин. Хозяин пока спит, но он всегда рад гостям.
Из прихожей пахло так чудесно, что Нина невольно облизнулась, а у Розы громко заурчал желудок.
— Она не похожа на чухонку, — заметил Алик.
— Зайдем на минутку, — сказала Роза. Нина вся напряглась в нетерпении. Якоря переступили порог и затворили за собой дверь. Раздалась сразу серия щелчков, и, подергав ручку, Нина обнаружила, что выход из квартиры заблокирован.
— Будьте начеку, — сказала Роза, явно пожалевшая о своем решении. В газовых рожках, изогнутых как кобры, приготовившиеся атаковать, горели свечи. Якоря двинулись по коридору, озираясь, как посетители музея. А посмотреть тут было на что! В жизни Нина не оказывалась в подобном месте.
Стены прихожей покрывали шелковые обои с рисунком, изображающим персонажей античной мифологии: отдыхающих нимф, резвящихся сатиров, пирующих гигантов. Частично это столпотворение пряталось за картинами в золоченных рамах. В основном — натюрморты с красными раками, спелым виноградом, ноздреватыми хлебами, но была и парочка пейзажей, запечатлевших деревенский быт. Косари, молочницы и кузнецы мало чем отличались от богов и полубогов на обоях. Алик задержался, уделив пристальное внимание голой девушке, ползущей на четвереньках в пшеничном поле. Роза подтолкнула его.
Коридор оказался удивительно длинным, вмещающим дюжину тумб, трюмо и комодов. Те в свою очередь были подставками для всякой всячины: тикающих часов, мраморных статуэток, фарфоровых ваз с китайскими картинками, резных игрушек, тяжелых пепельниц. Чего только не было на них, от самоваров до заводных балерин!
«Действительно музей», — подумала очарованная Нина.
Но настоящий сюрприз ждал за углом. Гостиная, освещенная мириадой свечных язычков и наполненная мириадой предметов. От обилия вещей глаза разбегались! Взгляды гостей петляли по полкам, картинам, коврам, по креслам, устланным волчьими шкурами, по стопкам книг на паркете, по скрещенным саблям и инкрустированным серебром мушкетам, по чучелам белок и лисиц — и остановились на дубовом столе.
Якоря одновременно сглотнули слюну. Карп, Скрипка, бабушка, чтецы — все отступило на второй план при виде яств на тарелках и в хрустальных вазах.
«Не сон ли это? — подумала Нина рассеянно. — Сладкий сон, надиктованный поэзией…»
Ребята приблизились к столу. Женщина стояла у окна, заколоченного изнутри досками, и перебирала в пальцах свисающие с ремешка ключи. Ей пришлась по душе реакция гостей на жареные каштаны, конфеты в ярких фантиках, засахаренные орешки, красные яблоки и тугой виноград, словно сошедший с натюрмортов.
— Откуда все это? — Слюна во рту Нины мешала говорить.
— Хозяин — большой человек, — сказала женщина в черном. — Он часто принимает гостей, и они приносят подарки.
— У нас нет подарков, — сказала Роза.
— О, не волнуйтесь. — Женщина снисходительно улыбнулась. — Меня зовут Марта. Я — гувернантка господина Тошера.
«Гувернантка», «господин» — слова и манеры из канувших в Лету дней, такие же удивительные в мире чтецов и завшивленных подвалов, как халва… Алик смотрел на еду не моргая, и его нижняя губа дрожала.
— Тошер? — Нина оторвала взгляд от стола. — Он не русский?
— Иностранец, но живет в России очень давно. Однажды посетив Москву, влюбился в нашу культуру. И вот, объездив весь свет, осел в городе на Неве.
— Пожалел, наверное?
— Вы об этом? — Марта осмотрела заколоченное окно. — Что ж, на улицах бывает неспокойно, но мы придерживаемся мер безопасности. И потом, хозяин почти не покидает квартиру.
— Чем же он занимается? — спросила Роза, склоняясь над чучелом лисы. Мертвый зверь скалил острые зубы.
— Описывает в мемуарах свои путешествия. Насколько я знаю, начал переводить готовые труды со старонемецкого на современный язык германцев. Вы читаете по-немецки?
— Нет, — сказала Роза, распрямляясь, и Нина зачем-то покачала отрицательно головой. — На наших глазах только что погиб соплеменник. Еще один ребенок умрет, если мы не принесем лекарства.
— Мне так жаль. — Марта прижала ладонь к губам. — Безумный мир. Надеюсь, с малышом все будет в порядке. Но ему — и вам — придется подождать. Туман рассеется, те, на ходулях, вернутся в норы. Полчаса, час… Как я сказала, господин Тошер спит, обычно он просыпается поздно вечером. Он обрадуется, если застанет гостей, а если нет — я заверю его, что позаботилась о вас. Ешьте. — Марта окинула широким жестом стол. — Я пока вас покину. На кухне томятся почки в сметане. Оставьте немного места для мяса.
— Спасибо, — промямлил Алик. Марта кивнула и удалилась, величественная и преисполненная достоинства. Зашуршали фантики. Алик набил рот шоколадом. Роза набросилась на виноград. Нина отломила кусочек халвы, пожевала и зажмурилась от удовольствия.
— Как же вкусно, — сказал Алик.
— И странно, — добавила Нина, слизав с пальцев крошки. Лиса следила за ней стекляшками глаз. — Они живут, словно ничего не происходит.
— Я слышала о таком, — сказала Роза, переключаясь на орехи. — Их называют аристократами судного дня.
— Их?
— Петроградцев, как бы не замечающих Сдвиг. Ходят друг к другу в гости, устраивают балы, едят от пуза.
— Но — как? Откуда…
— Говорят… — Роза бросила взгляд в коридор. — Они присягнули одному из богов. Дагону или Ктулху… вот их и не трогают. Ни слуги Желтого Короля, ни даже каннибалы.
— Я бы тоже присягнул. — Алик запихивал конфеты в карман. — Ради такого объедения.
— Хорош! — Роза пересекла гостиную и припала к щели между досками.
— Ну как там?
— Ничего не видно. Туман…
— Роз… — Алик разгрыз орех. — А чем ты заплатила за лекарство?
Нине тоже было интересно. Роза дернула щекой.
— Помяла его стручок, долго трудиться не потребовалось. Трилобиты — скорострелы.
— Какой стручок? — спросил Алик.
— Неважно.
Нина поморщилась, представив, что происходило в заднем помещении аптеки. Халва — слишком сладкая — оставила во рту навязчивый привкус, а питья Марта не предоставила. Нина оторвала от грозди виноградину, пососала ее и пошла в коридор.
— Ты куда? — обернулась Роза.
— Прогуляюсь.
— Не забредай далеко.
Нина вышла из гостиной.
— А как это — скорострелы? — спросил любопытный Алик. Ответа Нина не услышала. Она шагала по галерее, поражающей веерными сводами, лепным декором и зеркальными дверями, которые, как Нина выяснила, трогая ручки, были ложными и никуда не вели. В зеркалах отражалась худая, коротко стриженная девочка, чужачка, нищенка среди всей этой вопиющей роскоши. Святой Георгий пронзал пикой бронзового дракона. Рыцарский шлем припадал пылью. Парусный бот был слишком мал и к тому же заключен в бутыль, и он не унес бы Нину прочь из этого проклятого города.
Она шагала, размышляя о том, как жили, о чем мечтали, кому молились люди до звездного рака. Ее собственные родители, так нелепо, так ужасно погибшие. Мама, вынашивавшая дочь, рисовавшая в голове лучший мир для единственного ребенка… Времена, когда убранство домов имело хоть какое-то значение.
Виноград не смочил пересохшее горло и не убрал халвичное послевкусие. Нина подумывала сплюнуть в одну из бесчисленных ваз. Она свернула за угол и очутилась в заставленном книгами и озаренном единственной свечой кабинете. Отделанные дубовыми панелями стены, лепной фриз с лебедями, потолок, расчлененный на кессоны с растительным орнаментом, — богатство начало утомлять, в глазах рябило, хотелось «домой»: в убежище к слепой бабушке, дяде Леше и Карпу.
Нина прошла между столом и книжным шкафом и попыталась выглянуть в окно, но доски, которыми его заколотили, не имели щелей. Нина провела взглядом по бабочкам, пришпиленным к бархату, коричневым корешкам ветхих томов, волчьей голове над дверью — меж клыками хищника протянулась паутина. Нина опустила взор на стол. Чернильница, перо и пресс-папье в виде наяды — здесь таинственный господин Тошер фиксировал подробности путешествий.
«Объездил свет», — сказала Марта. А Нина ни разу не покидала пределов Петрограда.
Под наядой лежало несколько листов, исписанных витиеватым почерком.
Нина убрала пресс-папье, прислушалась к звукам квартиры и, ничего не услышав, пододвинула подсвечник.
«Года Господнего 1678, в пятницу после Рождества Пресвятой Богородицы, то есть девятого дня месяца сентября я, вельможа и знаток славянских языков Георгиус Тошер, сопровождаемый доктором, возницами, слугами, конюхами, тридцатью драгунами и отцом Игнатиусом, покинул земли наши, всецело повинуясь воле императорской. Путь лежит через Гродно, Можайск и Вязьму, через леса и болота…»
Снег просыпался с неба в полдень и понаставил по всей Москве свои крепостные валы. Словно город готовился к обороне. Мостовые исчезли под толстым белым покрывалом, в пушистые шапки нарядились терема. Иноки расчищали дорожки у монастырей, телеги боролись с сугробами, но к сумеркам люди и кони стали пропадать с улиц, точно признав поражение; уж два часа Тошер не встречал на пути московитов. В одиночестве, под свист ветра в кустарнике и богатый скрип снега под ногами было хорошо идти куда глаза глядят, думая о былом и грядущем, о далекой родине и дражайшей супруге.
Отец Игнатиус, верный спутник Тошера в этом путешествии, отговаривал от пеших прогулок по чужбине, кишащей, как представлялось мнительному священнику, разбойниками и душегубами. Но бредущий налегке и без цели Тошер размышлял не о разбойниках, а о предшественниках: Йиржи Тектандере, посещавшем Москву семьдесят шесть лет назад, Даниэле Веттере, плававшем в Исландию, Яне Фердинанде Кернинге, несшем Христово учение лапландцам…
«1 июня, во имя Господа Бога Всемогущего, славной Святой Троицы, Девы Марии и всех святых, я имел аудиенцию у Его Преосвященства Императора в Силезском княжестве Ратиборе. Я представился со всей моей учтивостью и встал перед Ним, как перед Богом. Мне велено отправляться в дальний путь, который осилю лишь с молитвами к Небесам; сопровождать караван, везущий подарки московскому царю».
С тех пор как Тошер записал эти слова в дневнике, прошли лето и осень, наступила русская зима. Тошер улыбнулся, вспоминая, как они с отцом Игнатиусом ночевали в шатре, который по-русски звался šalaš, как в двенадцати верстах от Кубинска, что равняется трем милям, видели медвежат на лужке и дали тому лужку имя «Медведариум».
На берегу Москвы-реки, у деревни Сукиено встретили иноземцев всадники из почетной дружины, с царской грамотой, дозволяющей свободный вход в метрополию московской империи, также называемую stolica. Тошер переоблачился в самое красивое немецкое платье, которое имел. Подводы, нанятые в Можайске для перевоза сундуков, кухонной утвари, ковров, сукна, книг, приветствовались местными жителями, коих у въезда в район Земленигород собралось великое множество. Музыканты били в барабаны и дули в трубы, не подстраиваясь друг под друга и создавая первостатейный шум. Царские офицеры щеголяли в роскошных пурпурных плащах, украшенных жемчугом и соболиным мехом, с копьями, на концах которых были насажены позолоченные драконы.
Отскакав двести девятнадцать немецких миль, караван наконец достиг площади, выложенной тесаными бревнами, и великолепного дворца, предназначенного для иностранных послов.
«Скоро будет месяц, как мы здесь», — подумал Тошер. За двадцать пять дней, долгих, как русские литургии, он изрядно истоптал Китай-город, Крымгород и Биалгород, посетил множество библиотек и церквей, в которых, за неимением скамеек, приходилось стоять, а сегодня отошел от центра метрополии как никогда прежде далеко, в то время как отец Игнатиус практически не покидал драпированные гобеленами душные покои посольской резиденции, охраняемой стрельцами, и каждую вылазку к фонтану во внутреннем дворе воспринимал как опасное приключение, достойное быть упомянутым в дневнике.
В голове Тошера все смешалось. Золотая палата Кремля с колоннами, фресками и престолом, стоящим на византийский манер в юго-восточном углу, псарни, кречетники и сокольники, торги на месте судов, пыток и расправ, верховный маршал именем Dolgorukov, нищие, и вельможи, и сам молодой Fjodor Alexejevič, милостью Божией великий государь всей Большой, Малой и Белой Руси, которому отец Игнатиус доставил с дарами и «верющей» грамотой земные поклоны, почтение Императора Священной Римской Империи Леопольда и вопрос о здравии Его Царского Величества. Величество было здраво, и гости в порядке достоинства целовали монаршую длань.
Тошер представил, как обо всем этом расскажет Сильвичке. Он шел в сгущающихся сумерках. Тени занавесили каменные дома, поставленные Иоанном Грозным взамен сгоревших деревянных. Купеческие лавки, хоромы бояр, монастырские и архиерейские подворья, митрополичьи огороды остались позади. Эта часть города не была «украшена преизрядной лепотой». Где узка, а где широка пустырями, памятью о пожарах, уничтоживших Китай-город и большой Посад, соборы, казны, древние хартии и иконы.
Московиты говорили Тошеру, что в их городе то ли семьсот, то ли тысяча семьсот храмов, но сей район вдали от Кремлевских башен, от Святой Троицы, от ярмарок на просторных площадях не изобиловал церквями и часовнями. Дома, пусть и каменные, пришли в упадок, словно торопились поскорее стать руинами; единственная девица, встреченная за последний час, оскалилась на иностранца, тем продемонстрировав кольцо с бирюзой, которое она зажимала гнилыми зубами: тайный знак, что тело под худой овчиной могло быть при желании куплено и использовано греховным способом. Но Тошера не интересовали ничьи тела, кроме тела его Сильвички, и темнота окраинной улицы поглотила развратницу. Тошер поднял ворот шубы и шагал, вглядываясь в запертые двери и закрытые ставнями окна, напрягая слух в надежде услышать звон часов или перестук, извещающий о бодрствовании часовых; признавая, без тревоги, что заблудился и понятия не имеет, как выйти к Неглинной. Снег опускался на дряхлые кровли.
У Сильвички больше не было тела, лишь груда костей, смешавшихся с косточками младенца. Сильвичка умерла при родах и была похоронена вместе с первенцем, что не мешало Тошеру думать о ней как о живой; говорить с ней, припадая челом к надгробному камню; хранить верность; справляться о здоровье сына. Сильвичка подивится рассказам супруга о красотах Москвы, о нравах московитов, о том, что, понастроив церквей, семьсот или тысячу семьсот штук, они почти не посещают их, и святым тоскливо в драгоценных ризах-окладах, в безлюдных храмах.
Сильвичка умерла, но была живой для Тошера, более живой, чем отец Игнатий или Fjodor Alexejevič на троне под двуглавым орлом. И точно живее, чем эти улицы, лишенные привычных вывесок мясников, солодовников и пекарей, не пахнущие ни самогоном, ни навозом, не угощающие ни мозельским вином, ни популярным местным напитком kvasem, ни фантастической историей; пустые и темные, как лица старых монахинь, гнущихся под весом прошлых, мирских грехов, которые им никогда не простятся.
Тошер подумал, озирая рвы с замерзшей водой и останки крепостных стен, что эти места до сей поры не оклемались от набегов татар и впечатлительного отца Игнатиуса они довели бы до обморока. Но у Тошера был при себе пистолет. И не было острой охоты держаться за жизнь. Жизнь была лишь рекой, несущей его к закономерному воссоединению с женой и сыном. Что касается улицы, она вынесла путника к корчме, называемой русскими kabak.
Отец Игнатий в посольском дворце наверняка уже отужинал яствами с царского стола — кукушками в меду и фаршированным гречневой кашей гусем — и выпил немало меда. Пусть проголодавшемуся Тошеру перепадет корка хлеба — он не был привередлив.
В окнах корчмы мерцал свет. Тошер поднялся по трем ступенькам и отворил тяжелую дверь. Ему в ноздри шибанул крепкий запах испортившегося мяса, привычный после посещения лавок Китай-города. Рука застыла у верхней пуговицы шубы. В корчме было холоднее, чем на улице. И светло, как в покоях дворца. Все из-за лучин и свечей, натыканных тут и там в несметном количестве. Язычки пламени колебались, словно от дыхания кого-то, кто находился в центре вытянутого помещения. Волны оранжевого сияния растекались вправо и влево. Но в зале не было никого, кто мог бы дышать. Потому что единственный человек, представший удивленным очам иностранца, лежал в гробу, водруженном на массивный стол.
Тошер приблизился. Он ничего не смыслил в похоронных обрядах московитов и был не испуган, а заинтригован. И, конечно, он не мог не подумать о гробе, у которого кричал, выдирая волосы; о сосновой лодочке, унесшей Сильвичку и ребеночка в дальние дали, под землю, куда еще ни один посол не отправлялся при жизни.
Человек в гробу, что естественно, был мертв. И, что не вполне естественно, гол. Худой, бородатый, желтый, с ввалившейся грудной клеткой, осунувшимся лицом, шишкой посреди лба и опавшими сводами глаз под неплотно закрытыми веками. Словно мертвец жульничал, играя в какую-то русскую игру, и, наперекор правилам, подсматривал за соперниками. И еще один момент не ускользнул от внимания Тошера: вместо тафты гроб устилала плесень. Пушистый грибок рос на сосне, перехлестывался через бортики и покрывал столешницу темной бесформенной скатертью, сращивая гроб со столом.
«Почему труп не одели? — задался вопросом Тошер. — Мы приходим голыми в этот мир, значит, и уйдем голыми — в этом соль?»
При виде обнаженного мертвеца Тошеру сделалось вдвойне зябко. Телесная реальность смерти его не пугала, но мурашки, заметные на хладной коже, и эта плесень заставили поежиться. Мужчине в гробу было лет сорок. Зачем его выставили в корчме, точно угощение?
Тошер потерял аппетит. Он повернулся, чтобы уйти из мертвецкой, и чертыхнулся от неожиданности. Нет, kabak вовсе не был пуст. Напротив, его переполнял народ.
Люди стояли у стен, как живая изгородь. Не увидеть их при таком обилии света было просто невозможно, и все же им удалось прятаться от Тошера. Или они вылезли из щелей только что? Как тараканы, что едва не съели иностранцев в Можайске…
Мужчины и женщины были облачены в лохмотья, не прикрывающие, а скорее подчеркивающие срам. Бесстыдно выставленные груди и чресла, сбитые в колтуны волосы, злые ухмылки на чумазых физиономиях. Здесь были калеки, опирающиеся на палки, одноногие и однорукие, вытягивающие культи со следами гангрены. Вонь немытых тел окатила Тошера. Он догадался, чьей вотчиной была корчма: юродивых, безумцев истинных и мнимых, современных Диогенов, бродячих фанатиков, выдающих моральное падение за признак истинной веры. Эти жалкие существа могли перечить русским царям и избегнуть кары; о них совсем недавно Тошер дискутировал с отцом Игнатиусом…
Юродивые смотрели на чужака глазами-огоньками; казалось, это не глаза вовсе, а осколки зеркал, отражающие свечное пламя. Они мурлыкали, кудахтали и кряхтели. У горбатой старухи изо рта текла пена, а мальчик с распухшей головой — да, среди них были и дети! — скалил непомерно длинные клыки, заставляя Тошера вспомнить небылицы об упырях, вурдалаках, заложных покойниках, одним словом, кровососах; байки, которыми его потчевал необразованный люд.
Стряхнув оцепенение, Тошер двинулся к выходу, но юродивые заслонили своими грязными телесами дверь. С вызовом, с наглецой встали поперек пути.
— Куда ж ты, барин? — спросила девка с заячьей губой и такой длинной левой грудью, что ее можно было забросить на плечо и носить как мешок; правой груди у девки не было. — Похристосуйся с нашим благодетелем, а потом ступай.
— Похристосуйся, — заворчали люди с пылающими глазами, с клыками, не умещающимися во ртах, с заострившимися чертами синюшных лиц. Их губы зачмокали, подсказывая, как именно Тошер, целовавший руку царя-батюшки, должен лобызать их мертвеца.
— С дороги, — мрачно проговорил Тошер. Он вынул заряженный пистолет — курок взвел еще в кармане. Он представил, как расскажет Сильвичке, что во время прогулок по Москве очутился в логове юродивых. Позади заскрипело, тень полезла по стене до потолочных балок. Тошер, не сводя с безумцев пистолетного дула, обернулся. Заплесневелый гроб был пуст. Грибок хранил отпечаток мертвого тела: оттиск на богохульной плащанице.
Страх расправил крылья в груди Георгиуса Тошера. Ствол дернулся. Тошер повернул голову к юродивым, словно ждал объяснений. Но юродивые лишь хихикали, морщили носы и облизывались. Тошер посмотрел через левое плечо.
Мертвец стоял у него за спиной. Веки все так же прикрывали утопшие в черепе глазные яблоки, но рот юродивого покойника был приоткрыт и черен от плесени. Скопившийся в легких воздух вышел с облачком пара и запахом болотных газов. Холодные пальцы сомкнулись на шее Тошера. Как по команде, юродивые кинулись вперед и сбили чужака с ног, в мгновение ока завладев оружием. Тошер извивался под зловонными телами и мысленно взывал, нет, не к Богу — к Сильвичке, а его щипали, щекотали и гладили, а потом разом отпустили, бросив на липком полу, и почтительно расступились.
Над Тошером, к нему спиной стоял голый мертвяк. Вдоль позвоночника тянулся набухший рубец. Затрещали кости. Тошер вскрикнул. Рубец стал раскрываться. Меж гребешками покрасневшей плоти просунулась клешня. Что-то огромное рухнуло в Тошера и заняло ту пустоту, которую он носил с собой из одной чужбины в другую.
Десятого января тысяча шестьсот семьдесят девятого года посланники Императора покинули Москву, везя с собой документы, подписанные думным дьяком, скрепленные царским целованием и благословленные придворным протопопом; подарки и что-то еще, что-то, свившее гнездо в Тошере, заставляющее его просыпаться в шатре, который по-русски звался šalaš, и подолгу смотреть на спящего, стонущего во сне отца Игнатиуса. А когда отец Игнатиус умер в Гродно и постель, с которой слуги сняли его труп, оказалась покрыта плесенью, существо, некогда бывшее Тошером, растянуло в ухмылке тонкие губы.
Листы бумаги спланировали на стол, выпавшие из окоченевших пальцев Нины. Температура в кабинете резко упала. Бронзовая наяда ухмылялась алчно. Африканские божки зыркали с полок нарисованными глазами. Нина попятилась от рассыпавшихся по столешнице бумаг, больно врезалась бедром в угол книжного шкафа и выскочила стремглав в коридор.
Юродивые? Гроб? Москва времен царя Гороха? Очевидно, хозяин кабинета пишет не только путевые заметки, но и фантастические новеллы. Довольно гадкие новеллы, по мнению Нины.
Или все это правда? Дядя Леша, выпив добытого ловцами спирта, разоткровенничался. Он рассказал Нине, что, хотя Сдвиг и произошел летом восемнадцатого года, о звездном раке знали задолго до того рокового дня. Были люди, сказал дядя Леша, которые пытались призвать Старых Богов или случайно сталкивались с их отпрысками. Северные племена… египтологи… спиритуалисты Санкт-Петербурга… Сдвиг соединил реальность людей с реальностью космического ужаса. Но ужас существовал всегда. По соседству. За тонкой перегородкой.
Подошвы Нины стучали о половицы, тонули в мохнатых коврах. Она свернула и очутилась в комнате, нарушенные пропорции которой вызвали тошноту и мурашки. С одинокого холста, единственного предмета в помещении, таращился круглый глаз. Холст и тот висел криво и тошнотворно. Нина выбежала обратно в коридор, сообразила, что нужный поворот находится дальше, за рыцарскими латами. Если латы сейчас пошевелятся, у Нины случится инфаркт.
Но ни полые рыцари, ни нахохлившиеся чучела на помешали ей добраться до гостиной. При виде друзей от сердца отлегло. Вымысел, ну конечно вымысел. Хозяин квартиры никак не мог родиться в семнадцатом столетии. Это стало бы проблемой для трех подростков, оказавшихся у него в гостях.
— Давайте выйдем в подъезд, — сказала Нина, учащенно дыша.
Соплеменники повернулись, отлипнув от стола с угощениями. Нина вжалась в дверной короб.
Подбородок Алика был красным, как и щеки, и зубы, между которыми торчали пучки шерсти. В руках он держал обезглавленную крысу, здоровенную зверюгу с лысым хвостом. Алик жевал, вопросительно глядя на Нину.
— Ты чего? — спросила Роза. Личинка сорвалась с ее губы. Роза опустила недоуменный взор — на дохлого, вывернутого наизнанку ежа, во чреве которого извивались толстые личинки. Глаза Розы расширились, и ее вырвало. Перемолотая розовая кашица брызнула на ковер.
— Мамочки! — пискнул Алик. Чары спали, теперь и он видел. Истерично замахав руками, Алик отбросил крысу, которую минуту назад с аппетитом глодал. Тушка шлепнулась о дубовую панель. Алик вывернул карманы, разбрасывая дохлых крысят. Сунув в рот два пальца, он избавился и от содержимого желудка.
В гостиной стоял отвратительный запах, не замеченный якорями доселе. Аромат тушащегося мяса сменился прогорклой вонью. На нетвердых ногах Нина приблизилась к столу. Вместо конфет, орехов, винограда в тарелках и креманках лежали гниющие, покрытые ползучей жизнью куски зверей. Лысые мыши, раздавленный грачонок, котята, извлеченные из живота матери. Нина сморгнула слезы. То, что она принимала за халву, было содержимым канализационных стоков: волосы, сплетенные с бледными червями, вмурованные в затвердевший жир.
— Колдовство, — процедила Роза. — Как же я сразу не поняла?
— Добавки? — раздался насмешливый вопрос.
Роза выхватила из кармана мешочек с монетами. Алик и Нина стремительно подобрали свои копья.
Марта закрывала широким телом дверной проем. На ее губах играла сардоническая ухмылка. Перед собой ведьма держала облупленный таз, доверху наполненный медведками и клещами.
— Не подходите! — воскликнула Нина.
— Вы здесь немного набезобразничали. — Марта смерила взглядом лужи блевоты. — Не всем по нраву наши угощения, но мы привыкли. Редко удается раздобыть что-то столь же вкусное, как мясо юношей и девушек.
— Вы — колдуны! — бросила Нина в лицо гувернантке. — А этот ваш Тошер… он заразился какой-то болезнью… в семнадцатом веке.
Роза и Алик потрясенно посмотрели на свою подругу.
— Ты все-таки умеешь читать по-немецки, — сказала гувернантка, ставя таз с насекомыми на тумбу. Ее глаза напоминали стеклянные очи набитого ватой волка. — Но ты прочла лишь часть. — Марта потеребила связку ключей. — Господин Тошер не заболел в Москве. Наоборот, он вылечился и обрел смысл жизни. Когда великий Йеб, отец нечистот из Шепчущихся туманов, выбрал его… меня… — Голос Марты огрубел, лицо исказилось, словно от боли, и дрожь прошла по телу под черной тканью. — Когда я стал печью Йеба, как многие достойные передо мной, и обрел спинного червя…
— Стойте на месте! — вскрикнула Роза, неясно к кому обращаясь: к окаменевшим друзьям или дергающейся в проходе ведьме с мужским голосом. Щелкуны и куклы, мертвые котята и чучело волка смотрели, как Марта опускается на колени, тряся полуседыми пасмами. Язычки пламени затрепетали, превратив гостиную в театр нечестивых теней.
— Я! Я был печью Йеба! Носителем червя! Я распространял его религию в стольких уголках планеты! И новые бесноватые, юродивые, скоморохи поклонялись неистовому! — Пена выступила на губах Марты. Что-то хрустнуло под ее платьем, и по подолу расползлись темные пятна. Глаза гувернантки вышли из орбит. — Йеб вознаградил меня! Я сам стал спинным червем… ктанидом… высшая стадия… сатанинское наслаждение…
Ногти Марты заскребли по паркету, спина выгнулась, а голова склонилась к полу, занавешенная патлами. Выставившая копье Нина услышала:
— Йеб идет по водам Балтийского залива, яко посуху. Он встретит меня, апостола.
Безумная тирада прервалась сухим треском, точно во рту гувернантки сломались зубы. Платье лопнуло, отстреливая перламутровые пуговицы, и оголило рыхлую спину. Нина отпрянула.
Из спины женщины вылезало смоченное слизью существо. Червь Йеба, мерзкая ктанида, некогда бывшая вельможей, который двести с лишним лет назад забрел не в тот кабак, не та те поминки…
Сперва показались две клешни. Они раздвинули твердую и крошащуюся, как сыр, плоть, лопнувшую вдоль позвоночника. К ним присоединилась еще одна парочка клешней величиной с кисть Нины. Гувернантка осела, вовсе перестав походить на человека: сломанная кукла или сброшенное пальто. Мелькнула тень. Это Алик, потеряв контроль, ринулся к заколоченному окну. Подальше от рождающегося ужаса. Затем иная тень легла на стену живым клеймом. Четыре клешни щелкнули, будто приветствуя гостей. Десятки покрытых щетиной ножек оттолкнулись, и ктанида приземлилась на паркет подле отработавшей свое Марты. Из-под седых прядей выглядывало лицо гувернантки: декорированное стеклянным глазом лицо очередного чучела, автоматрона или восковой фигуры.
За спиной Нины что-то колотилось, но она не могла оторвать взгляд от Тошера. В мертвом городе, где каналы кишели мыслящей скверной, а секты и банды стали такой же обыденностью, какой были когда-то моряки и конюхи, Нина сталкивалась с разными обличьями зла. Зло перемещалось на ходулях, декламируя странные стихи в тумане, или украшало лоб знаком Дагона, или щупальцами выстреливало из ила Фонтанки у Летнего Сада.
Нина имела кое-какой опыт.
Она не встречала ничего более гротескного и безумного.
Тварь размером с овчарку исполняла на полу ритуальный танец. Богохульная помесь таракана, броненосца и краба щелкала клешнями и скрежетала наползающими друг на друга пластинами, образующими серый, очень твердый на вид панцирь. Овальное тело приподнялось над сброшенной шкурой, недавно бывшей женщиной — или чем-то похожим на женщину. Щитки в середине брюха разошлись, являя голову. У чудовища было человеческое лицо, точнее, зловещий шарж на оное. Из бойницы в панцире выглядывало залитое плацентарными выделениями лицо мужчины, жившего в семнадцатом веке. Раскосые, антрацитовые, как у Марты, глаза, приплюснутый нос и раззявленный, слюнявый рот идиота.
«Червь Йеба, — подумала Нина, чудом не лишившаяся чувств. — Он перешел из юродивого покойника в Георгиуса Тошера, а теперь Тошер стал червем и ищет новую оболочку».
От осознания у Нины подкосились ноги. В наплывающем полумраке полыхнула нелепая мысль: «Куда денутся мои внутренние органы, когда он залезет мне в спину?»
Нацелив на жертв все четыре клешни, паразит посеменил вперед. Прямо к Нине. Пронзительно завизжав, Роза выскочила ему наперерез и метнула набитый монетами мешочек. Угодила в панцирь — с таким же эффектом Роза могла плевать в тварь.
Ктанида издала мяукающий звук. Клешни щелкнули, как ножницы. Нина сделала вдох и скинула с себя пьянящие оковы забытья. Она ударила копьем. Нож скользнул по пластине, не причинив противнику вреда. В брюшном отверстии, как в оконце билетной кассы, скалилась липкая физиономия Тошера. Роза постаралась поймать ее лезвием, но тварь перехватила копье. Древко хрустнуло в клешнях, и Нине достался бесполезный кусок жерди.
«Вот и конец, — подумала Нина отупело. — Для меня, Розы, Алика, Карпа… для Карпа уж точно — конец».
Позади что-то треснуло. В затхлую комнату кошмаров проник воздух с набережной, который сложно было назвать свежим. Но в данный момент эта пахнущая рыбьей требухой и гниющим мусором сырость показалась Нине ароматом изысканных духов.
— Эй, ты!! — крикнул Алик… «Кому?» — недоумевала Нина. — Мы здесь, тупица!
Краем глаза Нина заметила, что Роза запрыгнула на стол, а краб с человеческим лицом отвлекся от девочек. Воспользовавшись паузой — секундами перед смертью или перед тем, как тело станет транспортным средством для потустороннего паразита, — Нина обронила палку, прыгнула на столешницу, ногами разбрасывая тарелки с дохлятиной.
Алик копьем отковырял доски и раскупорил оконный проем. Он вжался в угол и смотрел на соплеменниц взглядом, полным отчаяния… но и какой-то озверелой надежды.
Тэнь — донеслось из марева. Тэнь. Тэнь. Тэнь.
А следом снаружи раздалось:
— Все настоящее ничтожно. Схватить мелькающую тень. Тень. Тэнь.
Плоское, растянутое в бронированном брюхе лицо исказилось. «Это изумление? — восторжествовала Нина. — Годами прятавшийся в гнезде, в чужих организмах… кем была женщина, назвавшая себя Мартой?..»
Годами скрывавшееся во тьме, существо впервые столкнулось с родственниками.
Родственник влез в окно, зацепив котелком раму, но головной убор будто бы был приколочен к его макушке. Разгребая руками пелену — в правой была зажата книга стихов, — чтец покрутил шеей. Посыпанное пеплом лицо повернулось к Нине. К Розе. К Тошеру. Скрытые под тряпкой глаза видели все. И даже больше, чем все.
Алик отчаянно гримасничал, что-то сигнализируя девочкам, но они — по крайней мере, уж Нина точно — были слишком испуганны, чтобы понять его.
Ходули поочередно опустились на ковер. Тэнь, тэнь, цапля Желтого Короля. Тело чтеца наклонилось параллельно полу, нависло над присутствующими.
«Он в одной с нами комнате!»
И какого только черта Нина радовалась полминуты назад? Глупый Алик впустил в их ловушку второго монстра, будто одного им было мало. Разве что…
Подтверждая догадку, Алик протиснулся к окну. Чтец не обратил на него внимания. Нина нарисовала мысленные пунктиры, ведущие от повязки, скрывающей глаза чтеца, к спинному паразиту. На пепельном лице человека-цапли отразился искренний интерес.
Тем временем ктанида, застыв, изучала нового гостя антрацитовыми глазами, утопленными в уродливой морде, растекшейся плавленой резиной.
Любовь с первого взгляда?
Роза тронула Нину за локоть и показала на окно. Стараясь двигаться бесшумно, девочки спустились со стола. Алик оседлал подоконник и прижал к губам указательный палец. Только чучело волка заинтересовала эта попытка улизнуть.
Тэнь. Тэнь.
Не оборачивайся!
Роза была уже на подоконнике. Туман снаружи редел. Нина глянула через плечо.
Чтец ринулся на Тошера. Забесновались тени. Опрокинулись свечи. Мелькнула клешня. Железная ходуля расплющила череп гувернантки. В тесной, залепленной мраком шкатулке гостиницы два детеныша звездного рака вступили в схватку с очевидным исходом. Слишком огромен был чтец по сравнению со ктанидой.
— Там, внизу вся эта речная дрянь. — Алик шмыгнул носом. — Смягчит падение.
— Иди, — шепнула Роза. Нина бегло осмотрелась, проверяя, не шастают ли по набережной другие члены избы-читальни. Улица казалась пустынной. Напоследок Нина посмотрела вглубь гостиной.
«А за кого болеешь ты?»
Нина соскользнула в пустоту. Полет был коротким и завершился в куче упругой массы, напоминающей икру: каждая икринка — как футбольный мяч. Под задницей что-то лопнуло, брызнула черная жижа. Вонь была неимоверной.
«Я не отмоюсь вовек…»
Нина вскочила на ноги, освобождая место для соплеменников. Алик и Роза шлепнулись в икру. Из гниющей массы выбралась серая кошка. Шерсть животного слиплась, зеленые глазищи вперились в Нину. У кошки были лапки кузнечика, две передние пары и одна, подлиннее, задняя. Зверь потянулся лениво и застрекотал. Якоря кинулись прочь.
Туман окончательно рассеялся, над Петроградом выкатилось пушечное ядро луны. Нина видела особняки, посеребренные кладбищенским светом. Звездный рак не пощадил даже архитектуру. Углы скруглились, окна выдулись опухолями, фасады обросли жилистыми узлами, липомами, скоплением бородавок. Нина почувствовала руку Розы на своей руке, оторвала взгляд от домов и сплелась с подругой пальцами. Алик бежал впереди, размахивая копьем, как маленький дикарь.
Нина посмотрела на Розу.
— Трилобит…
— Что — трилобит? — Роза вскинула черные брови.
— Ты ему этой рукой?..
— Левой, — ответила Роза и скрутила из пальцев крошечное колечко.
Девочки засмеялись, выпуская из себя ужас. Они мчали в убежище, к больному ребенку, его безутешной матери, к Нининой бабушке, к слепым и искалеченным людям, ютящимся в утробе проклятого города. Улыбка сошла с лица Нины. Она вспомнила, как обернулась перед прыжком. Чтец выставил к потолку задницу и скреб пальцами ковер, а по его спине…
По спине чтеца полз червь Йеба. Не просто полз: закапывался в тело, клешнями разрезав сюртук. Новая печь. Новый дом для Старого Бога, чьи последователи существовали в России задолго до Сдвига, до Петербурга, во времена царей. В грязных кабаках, в темноте Москвы, в гиблых деревнях Сибири; повсюду.
Трое сирот бежали вдоль неправильных зданий; снова сгущался туман; не было ни Бога, ни царя, но были боги и новые цари в пене балтийского прибоя, во мгле над Невой, в выгребных ямах, в пустых квартирах, где горели свечи, отражаясь в стеклянных глазах чучел, и пиршество на столах ожидало гостей.
Во имя великого Йеба, отца нечистот из Шепчущихся туманов.