До меня только начинает доходить, что сегодня четверг и меня не ждут — нет, забудьте, меня ожидают не ждать — в офисе сегодня, и я понятия не имею, чем себя занять. Это не похоже на отпуск, тщательно спланированные развлечения на пляже с Мо или даже на выходные, проведённые в обнимку с теликом дома. Это больше похоже на домашний арест. Больничный — совсем не весело, когда ты на нём по указке начальства.

Радио вещает новости: премьер-министр говорит о необходимости школ веры, что-то о встрече Фонда ООН по народонаселению в Нидерландах, идиот-футболист получает идиотское многомиллионное рукопожатие от идиотской футбольной команды… обычный бодрый, беспечный вздор, который мы слушаем, чтобы чувствовать себя частью мира. Сейчас это звучит так, будто пробивается из другого мира.

Я осторожно опускаю поршень френч-пресса — он капризный и норовит выплюнуть горячую кофейную гущу, если сделать не так — затем наливаю себе кружку и сажусь перед Айфоном. Боже, какая же он блестящая. Итак, что же мог натворить Брейнс?

Много времени это не занимает: иконка, похожая на сушилку для белья, — довольно прозрачный намёк, если подумать. Я мычу и тыкаю в неё большим пальцем, и появляется куча новых иконок. Какого хрена…? Я тихо ругаюсь: здесь гораздо больше, чем просто оценочная работа. Тем из нас, кто занимается полевой работой, нужно носить с собой целый набор специализированных программных инструментов — большинству из них не нужно особое железо, им просто нужен процессор общего назначения, способный выполнять кое-какие довольно необычные, интенсивные вычисления, и у нового телефона с этим полный порядок. Это похоже на первую попытку портировать весь Оккультный Комплект Полевых Противодействий (ОКПП) для работы на Айфоне, а это значит, что о возврате в магазин можно забыть, для начала.

Брейнс ненамеренно навалил огромную вонючую кучу на нашу линию безопасности, установив секретное ПО на несанкционированное и неутверждённое устройство. Это просто очевидное недоразумение, и никакого вреда не случилось, и как только я смогу тайком пронести телефон обратно в Новую Пристройку и заставить его стереть эту чёртову штуку до заводских настроек, мы сможем сделать вид, что этого никогда не было; но до тех пор мне придётся носить эту штуку на себе всё время и защищать её ценой своей жизни. Ну, или я могу натравить на него Оперативный надзор — но моей жизни не нужно возбуждение от того, что я буду объектом двух одновременных расследований.

«Господи, Брейнс, — бормочу я. — Ты что, воду пьёшь из-под крана?» Я восхищённо тыкаю в настройки ОКПП. Он проделал тщательную работу по портированию — это почти так же плотно интегрировано, как старая версия, которая у меня была на Treo, до того как её отозвали, потому что она нарушала наше заявление об утилизации опасных отходов.

* * *

ЧЕРЕЗ ПОЛЧАСА МОЯ СТАРАЯ И НЕНУЖНАЯ МОТОРОЛА ЗВОНИТ. Я беру трубку и вижу на дисплее «НЕИЗВЕСТНО». Что означает одно из двух: телемаркетинг или работа, потому что я переадресовал вызовы с несекретного рабочего телефона.

«Да?»

«Боб?» — Это Энди, мой бывший менеджер. Хороший парень, когда не всаживает нож в спину.

«Что стряслось? Ты знаешь, я на…»

«Да, Боб. Э-э, дело в Мо». Я тяжело сажусь. «Она прилетает в Лондон-Сити из Амстердама рейсом KL 1557» — моё сердце снова начинает биться — «и я думаю, что тебе было бы очень хорошо её встретить. Она должна приземлиться около девяти, ты успеешь, если выйдешь в ближайшие десять минут…»

«Что с ней случилось?» Я понимаю, что слишком сильно сжимаю телефон, и заставляю себя разжать кулак. Не хватало ещё разбить эту чёртову штуку до того, как я перенесу на неё свой номер…

«Ничего, — говорит он слишком быстро. — Слушай, просто…»

«Еду\! Еду\! Выволакиваюсь с больничной койки, стеная и хромая в ночной рубашке в аэропорт, ясно?» Оглядываюсь, пытаясь найти ботинки: я скинул их в прихожей вчера вечером. «Ты уверен, что с ней всё в порядке?»

«Не совсем, — тихо говорит он и вешает трубку.

Я одеваюсь и вылетаю из дома как намыленный уиппет, за угол до станции метро, затем поезд до Банка, а потом линия DLR до аэропорта Лондон-Сити, на восточной окраине рядом с Кэнэри-Уорф. В последний момент вспоминаю про Айфон, засовываю его во внутренний карман на молнии своей рыбацкой жилетки. Я уже на платформе DLR, жду поезда, прежде чем понимаю, что забыл побриться. Если Энди меня разыгрывает…

Все сомнения исчезают, когда в десять минут одиннадцатого я приезжаю в зал прилёта и вижу на табло рейс KL 1557 по расписанию через пятнадцать минут. Если она ранена…

Но не будет. По крайней мере, физически. В её работе, если что-то идёт не так, это, скорее всего, смертельно; в лучшем случае она бы занимала палату в реанимации, и я бы уже летел к ней с кучей извинений и дешёвым билетом от Отдела кадров.

Торчать в зале прилёта аэропорта, если ты нервничаешь, — плохая идея. Я чувствую взгляды полицейских на затылке, гадающих, чего это небритый взвинченный тип не может устоять на месте. Минуты и секунды тянутся с ледниковой, бесящей медлительностью. Затем табло прилётов меняет статус рейса на прибыл, и…

Вот она. Выходит из дверей зоны получения багажа в толпе пиджаков, скрипичный футляр через плечо. Веснушчатая кожа, обтягивающая высокие скулы, длинные рыжие волосы убраны с лица, непривычно одета в офисный костюм: это необычно, наверное, городской камуфляж для того, на что её послали. Что-то в её походке или в том, как она держит плечи, говорит мне, что она смертельно устала. Я машу: она видит меня, меняет курс, я двигаюсь к ней, и мы сталкиваемся в глубоких объятиях, заканчивающихся поцелуем.

Через пару секунд она отстраняется. «Отвези меня домой. Пожалуйста». Она звучит… подавленно.

«Энди сказал…»

«Энди — маленький засранец, и мы едем домой. На такси. Прямо сейчас». Она опирается на меня, слегка покачиваясь.

«Мо? Что случилось?»

«Потом». Она делает глубокий, прерывистый вдох. «Сейчас поехали домой».

«Ты дойдёшь?» Она кивает. «Ладно, возьмём такси». Это будет около двадцати фунтов: я не могу позволить себе делать это регулярно. Но забудь о деньгах на данный момент. Если ей слишком хреново, чтобы ехать на метро…

Мы едем домой в тишине, синхронно вздрагивая, когда проезжаем лежачих полицейских и виляем через шумовые полосы, проходя через все эти бесячие дорожные препятствия, которые замедляют скорые и стоят жизней и утраивают цену простой поездки на такси. Я плачу водителю, придерживаю для неё дверь, и вот мы снова внутри нашей прихожей, дверь за нами закрывается, и она приваливается к стене, словно только что пробежала марафон. «Кофе, чай или что покрепче?» — спрашиваю я.

«Кофе». Пауза. «С чем-нибудь покрепче». Спустя мгновение она отталкивается и, шаркая, идёт в гостиную, затем падает на продавленный диван, который нам достался от её сестры Лиз, когда та эмигрировала.

Я быстро возвращаюсь на кухню, довариваю кофе, затем добавляю щедрую порцию кулинарного виски в её кружку. Когда возвращаюсь в гостиную, она всё ещё на диване, её скрипичный футляр лежит на стопке журналов на журнальном столике. Сначала кажется, что она трясётся от беззвучного смеха: потом я понимаю, что она плачет.

Я ставлю кружки с кофе на стол и сажусь рядом с ней. Спустя мгновение она ёрзает, разворачиваясь, и я притягиваю её к своему плечу, чтобы её слёзы стекали по моей шее.

Мо плачет беспомощно, почти беззвучно, останавливаясь каждые несколько секунд, чтобы сделать маленький, всхлипывающий глоток воздуха. Она такая тихая — почти будто боится издать звук. Я нежно держу её и бормочу бессмыслицу над её головой, поглаживая плечи. Я злюсь на собственную беспомощность: я видел её расстроенной раньше, но никогда — такой…

«Что случилось?» — спрашиваю я наконец, когда дрожь сменяется редкими подёргиваниями.

«Тебе не нужно знать». Она шмыгает носом. «Боже, я развалина. Принеси салфетки?» Мы разделяемся, и я иду за чем-нибудь для неё, чтобы высморкаться. Когда возвращаюсь, она сидит прямо, сжимая кружку с кофе и уставившись на камин с кирпичным обрамлением, от которого мы всё собирались избавиться с тех пор, как въехали, глазами как тараны.

Я кладу салфетки перед ней на стол. Она игнорирует их. «Было мокро?» — спрашиваю я.

«Тебе не нужно…» — она слегка вздрагивает, ставит кружку и хватает салфетку. Я замечаю, что её руки в ужасном состоянии, под ногтями засохла красновато-коричневая грязь: территория Джонатана Хоага. Прижав салфетку к лицу, она сморкается один раз, другой: трубный звук. «Это было жутко. Они заставили меня… я, кажется, могу это сказать — Боб, помнишь Водопроводчиков?»

Я киваю. В глубине живота зашевелился страх. «Работа в Амстердаме. Тебя потом закрыли гейсом, да? Было так плохо? Нет, не пытайся рассказывать. Просто сиди здесь».

Она судорожно кивает. «Я не могу об этом говорить». Ударение на не могу. Я встаю. «Я позвоню». Иду на кухню и набираю Энди.

«Алло?» — Энди звучит рассеянно.

Делаю глубокий вдох. «Внимание, я спрошу только один раз: кого мне винить? Тебя? Или того ублюдка Тома из Отдела урегулирования конфликтов? Или кого-то ещё? Потому что у меня тут ситуация».

«Что…» — Энди замолкает. «Боб? Это ты?»

«Мо вернулась из Амстердама, — осторожно говорю я. — Она в таком состоянии, и не может выговориться мне, потому что какой-то кретин из Водопроводчиков слишком туго затянул магический круг. Я не знаю, что там случилось, но она в двух миллиметрах от нервного срыва. Я не могу ей помочь, если ей заблокировали возможность говорить со мной, так что позволь мне объяснить ситуацию простыми словами: ты добьёшься, чтобы гейс ослабили, и она смогла выговориться о том, что случилось вчера, или Прачечной придётся искать замену ценному сотруднику. Нет, двум — нет, трём новым сотрудникам, которые им понадобятся, к тому времени как я разберусь с ответственным. Ясно?»

«Это был не я\!» — Энди звучит потрясённо. «Оставайся на линии. Где ты сейчас, точнее?»

«Я на кухне дома, это зарегистрировано как безопасный дом Лима Три Шесть. Мо была в гостиной, когда я смотрел в последний раз. Тебе достаточно точно?»

«Вероятно…» Я слышу торопливый стук клавиш, клавиатура на столе у его телефона. «Слушай, у тебя нет допуска к этому, и я не могу сделать это по телефону. Обычно у тебя был бы допуск, но это висящее над тобой расследование всё испортило… слушай, я сейчас занят, но я пришлю кого-нибудь немедленно, как только найду живого человека. Продержитесь час?»

«Кого именно ты пришлёшь?»

«Хоть офисного стажёра, если придётся, лишь бы у них была карточка на метро и они могли принести Освободительное Письмо, тебя устроит?»

Я вздыхаю. «Придётся. Только поторопись, а то на следующей неделе у тебя будет нехватка персонала».

Возвращаюсь в гостиную. Мо сидит на диване, неподвижно, точно в той же позе, в которой я её оставил. Я отодвигаю журнальный столик и опускаюсь перед ней на колени. «Мо? Поговори со мной?»

Она смотрит сквозь меня на камин, рассеянно и невидяще. «Не могу», — говорит она.

«Я позвонил Энди. Причина, по которой оно не даёт тебе говорить со мной, — висящее надо мной расследование». Оно — простодушный гейс, который кто-то из Водопроводчиков наложил на всех свидетелей сцены в Амстердаме. «Я пригрозил надрать ему задницу, и он шлёт курьера с Освободительным Письмом специально для тебя». Физический артефакт, который освободит её от гейса. «Он сказал, это займёт около часа, может, чуть больше. Ты продержишься?»

Внезапно она встречается со мной взглядом. «О, слава богу», — говорит она. Затем медленно валится вперёд, как марионетка, у которой только что обрезали нитки.

* * *

ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ МИНУТ ЗВОНИТ ДВЕРНОЙ ЗВОНОК. Я наверху, в спальне, сижу с Мо, когда слышу трель. Потребовалось время, чтобы поднять её туда и уложить в постель, подперев подушками и натянув одеяло до подбородка — всё ещё в большей части уличной одежды — и с кружкой кофе под рукой. Её знобит, она в лёгком шоке, но цвет лица начал возвращаться, и десять минут назад она попросила принести скрипку. Она не любит оставлять её без присмотра, и она права — хрен знает, что случится, если кто-то из местных отморозков захочет кирпичом в окно и утащит её, эта штука примерно так же безопасна, как заряженный пулемёт без предохранителя. Так что она лежит на кровати, и Мо держит на ней руку, просто чтобы быть в контакте.

Мы говорим о пустяках, ждём письма. «Уик-энд был бы хорош», — соглашается она.

«Если я найду гостиницу типа «ночлег и завтрак»…»

«В Харрогите? Не дёшево, но тихо и есть где гулять, и недалеко от Восточного побережья».

«Может, Йорк тогда?»

«Йорк, летом? Солнечно, но река воняет…»

Динь-дон.

«Это, наверное, письмо, — говорю я, вставая. — Вернусь через минуту». Я вылетаю за дверь и сбегаю по лестнице через две ступеньки. Быстро, — думаю я с нетерпением, хватаясь за дверную ручку.

Голова заболела. Затем следующая мысль: Забавно. Почему я на полу?

Я смотрю вверх, зрение затуманено, как при мигрени. Дядя Фестер наклоняется надо мной, наставив пистолет с толстым стволом мне в лицо.

«Где же она?» — говорит он.

«А?»

Вообще-то лицо будто расколото. Ублюдок с силой захлопнул дверь у меня перед носом.

Дядя Фестер тычет мне в лоб пистолетом, вызывая яркую металлическую вспышку боли. «Скажи мне сейчас, или я буду убивать вас».

Он похож на безумного дядюшку Нико Беллика, того плохого, с судимостями за избиение детей и сомнительной личной гигиеной, не говоря уже о ярко-красном светящемся прыще посреди лба. И я в полной заднице, потому что не понимаю ни слова из того, что он говорит: но готов поклясться, что видел его или его брата-близнеца на автобусной остановке вчера…

Он взводит курок. Я вижу ствол, огромный и тёмный, и если бы я знал, где мои руки, есть один классный трюк, когда какой-нибудь идиот наставляет на тебя автоматический пистолет на близком расстоянии, ты хватаешь затвор, положив руку сверху на ствол и толкая назад, чтобы не дать затвору закрыться, — отличный шпионский финт, если только ты не лежишь на полу собственной прихожей с одной рукой, зажатой под собой, и кровью, стекающей по лицу.