«Я отвезу это в Оскар-Оскар и сделаю копии под печатью. Одна идёт в Отдел кадров» — я стараюсь не морщиться — «одна — Аудиторам, и одна — в Отдел внутренних расследований. Все остальные участники инцидента проходят через ту же процедуру. Внутренние следователи собирают расшифровки — и спецзаключение коронера о жертве — и передают в Комитет по инцидентам, который расследует и устанавливает причину события».

Облизываю губы. «А потом?»

Джо неловко пожимает плечами. «Если они найдут, что причиной была халатность, они перебрасывают это обратно в HR для административного взыскания. Если припишут злому умыслу, могут поручить Внутренним расследованиям возбудить дело в Чёрных Ассизах, но для этого нужны доказательства реального преступного намерения. А, и они копируют выводы в Отдел охраны труда, чтобы ООТ мог выпустить инструкции по предотвращению повторения. Тем временем Аудиторы получают шанс вмешаться, если что-то привлечёт их жуткое внимание. Но в основном всё так».

Она произносит это с идеальным покер-фейсом.

«А на практике…?» — подталкивает Ирис.

«Вы правда хотите…? Ну, хм». Джо косится на меня. «Я не собираюсь гадать за Комитет по инцидентам, но, судя по всему, это похоже на простую ошибку перегруженного работой сотрудника, которого не полностью проинструктировали и который спешил вернуться к другим обязанностям. Если окажется, что жертва не была уполномочена находиться в Ангаре Шесть, то сотрудник отчасти вне подозрений. Но Господи, Боб\!»

Её самообладание даёт трещину; я понурил голову перед её ужасом.

«Я больше не совершу такой ошибки», — бормочу я, затем пытаюсь проглотить язык.

«Никакой «следующий раз» не будет», — горячо говорит Джо. «О чём ты только думал, Боб?»

«Я не знаю\!»

Ирис встаёт. «Спасибо за уделенное время, мисс Салливан». Она поворачивается к двери, прозрачно намекая Джо, что пора уходить.

«Я ухожу», — защищающимся тоном говорит Джо, вставая. «Увидимся, Боб. Надеюсь, при более счастливых обстоятельствах».

Я киваю, когда она уходит. Ирис снова садится и смотрит на меня, хмурясь. «Что же нам с тобой делать?» — спрашивает она.

«М-м. Я не понимаю?»

«Для начала ты берёшь оставшуюся часть недели выходных, — говорит она, и выражение её лица не оставляет сомнений, что даже думать о спорах бесполезно. — И когда ты вернёшься в следующий понедельник, и ни днём раньше, ты отстраняешься от оперативной работы до конца месяца».

«Но Борису не хватает рук, и Энглтону нужно…»

«Им нужно, чтобы ты был в здравом уме и пригоден к работе и в следующем месяце, — резко говорит она. — И в следующем году. Ты можешь подхватить ту работу с кабелями, которую согласовывал, и рутинное обновление серверов, но никаких вылазок с изгнанием демонов и отстрелом коров до дальнейших распоряжений. Пара месяцев скуки тебе не повредит, и, что более важно, если это снимет стресс с твоих плеч, чтобы ты был менее склонен к ошибкам, я бы назвала это победой. А ты?»

Я морщусь, но киваю.

«Отлично». Она слегка расслабляется. «Ты, наверное, удивляешься, почему я с тобой в белых перчатках. Ну, на случай, если ты не заметил, ты теперь в центре расследования смертельного инцидента. Может, ты выйдешь из него с незапятнанной честью, а может и нет, но это будет держать тебя в стрессе. Когда люди в стрессе, они чаще обычного совершают ошибки, и я не думаю, что ты исключение. Так что я не позволю тебе браться за опасные задания, пока это не рассосётся. Если ты облажаешься и дашь себя убить — говоря как твой линейный руководитель — я последую за тобой до самого ада и отпинаю тебя по серным ямам. Потому что позволить тебе совершать дальнейшие ошибки из-за стресса было бы не только предотвратимой, а значит, бессмысленной тратой — это было бы пятном на моей репутации». В её глазах странный, опасный блеск. «Мы с тобой на одной странице?»

Я снова киваю, чуть менее неохотно.

«Хорошо. А теперь вали домой и предоставь ущерб мне». Она выдавливает напряжённую улыбку, и я готов разрыдаться. «Давай, давай, для этого я здесь. Брысь\!»

Я намёки понимаю: я брысь.

* * *

ИСТИНА, НЕ ТРЕБУЮЩАЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ: ЗДРАВОМЫСЛЯЩИЙ СОТРУДНИК, ОБЛАДАЮЩИЙ РАССУДКОМ, НУЖДАЕТСЯ В ХОРОШЕМ МЕНЕДЖЕРЕ.

К сожалению, также верно и то, что хорошее управление немного похоже на кислород — оно невидимо, и вы не замечаете его присутствия, пока оно не исчезнет, и тогда вам становится плохо. У Прачечной бессистемный и неэффективный подход к подбору персонала: если вы знаете слишком много, вас призывают. Quid pro quo — нам приходится довольствоваться тем, что есть; следовательно, не стоит удивляться, узнав, что качество нашего менеджмента, как известно, случайно, регулируется лишь крошечным клочком протокола госслужбы, прилипшим к организации, и конвульсивными попытками Отдела кадров замять самые вопиющие безобразия.

Как я уже отмечал, у меня была несчастливая история с менеджерами. Я не командный игрок, дураков не терплю, и не люблю мелкую офисную политику. В обычной корпорации меня бы, наверное, уволили, но Прачечная работает иначе; поэтому меня передают от менеджера к менеджеру, как только они понимают, кто я такой, словно утешительный приз в игре в горячую картошку.

Ирис появилась однажды утром и въехала в угловой внутренний кабинет, который временно освободил Борис — он был в командировке за границей, делал что-то секретное для МИ5 — со своим велосипедным шлемом и фотографией мужа на его «Харлее» в рамке, и книжной полкой, состоящей из «Мифического человеко-месяца» и подборки учебников по математике. Прошла целая неделя, прежде чем она за кофе с датской булочкой сказала мне, что она мой новый линейный руководитель, и не могу ли я что-то подсказать, чтобы облегчить ей работу?

После того как она убрала нашатырь и я смог сесть, я признался, что да, есть пара мелочей, требующих небольшой корректировки. И — кто бы мог подумать? — раздражающие пустяки вскоре исчезли.

С самыми большими моими головными болями Ирис ничего поделать не могла — будучи секретарём Энглтона, я постоянно таскаю его чемоданы, — но она даже умудрилась заставить его немного сбавить обороты в апреле, когда у меня было накладок с двумя одновременными заседаниями координационных комитетов (одно в Лондоне, другое в Бельгии), а он хотел, чтобы я пошёл рыться в хранилище в поисках файла, настолько жизненно важного, что в последний раз его видели в середине 1950-х, слегка погрызенного мышами.

Не знаю, где, чёрт возьми, они её откопали, но, насколько можно судить о менеджерах, она — всё, о чём я мог просить. Я мало знаю о её домашней жизни — некоторые сотрудники Прачечной общаются после работы, другие — нет, и я думаю, она из тех, кто держит личное при себе, — но она производит впечатление менеджера, который отточил свои навыки общения с людьми, управляя большой, шумной семьёй, а не в бизнес-школе. Железная воля смягчена терпением, и она лучше любого священника, которого я когда-либо встречал, подходит для того, чтобы поплакаться в жилетку. Люди, которые на неё работают, на самом деле хотят её радовать.

Что отчасти объясняет, надеюсь, то, что случилось позже — и почему, когда Ирис приказала мне убираться, я поспешил подчиниться.

Но не то, что я сделал по пути из офиса.

* * *

КАБИНЕТ ЭНГЛТОНА НАХОДИТСЯ ВНИЗУ ПО ЛЕСТНИЦЕ И ЗА УГЛОМ, в тупике без окон, который, клянусь, занимает примерочные в задней части универмага M&S напротив C&A — геометрия этого здания у меня никогда не сходилась. Но это неудивительно.

Когда два года назад все мы снялись с якоря и переехали в Новую Пристройку (чтобы освободить место под реконструкцию старого здания Сервис-хауса по какой-то там схеме государственно-частного партнёрства), началась беготня как у кур с отрубленными головами, куча совещаний и, вероятно, несколько инфарктов от стресса из-за сложности переезда. Энглтон не явился ни на одно плановое совещание, игнорировал служебные записки и предпереездные контрольные списки и вопросники, и просто отшил даму из Отдела логистики и переездов, когда та попыталась вломиться к нему в кабинет. Но когда мы добрались до финиша, что бы вы думали? Его кабинет оказался внизу чёрной лестницы в Новой Пристройке, словно он всегда там и был, со своей зелёной эмалированной металлической дверью и всем остальным.

Я мог бы легко пойти домой, не проходя мимо его двери, но не иду. Теперь, когда худшее уже случилось, мной овладело мрачное любопытство. Зачем он послал меня в Косфорд? Что за чушь насчёт белого слона? Меня это будет всю неделю грызть, если я не спрошу этого старого гробожителя, а Ирис велела мне идти домой и расслабляться. Так что я делаю крюк мимо склепа по пути к вратам, так сказать, и собираюсь с духом, чтобы зайти к монстру в логово.

(Вот видите, я обзываю его нехорошими словами. Это чтобы доказать самому себе, что я не боюсь его, как все остальные. Видите? Я не в ужасе!)

Тёмно-зелёная металлическая дверь закрыта, когда я подхожу. Но красный индикатор безопасности не горит, так что я стучу. «Шеф?» — тихо спрашиваю я.

Слышу приглушённый шум, будто что-то очень большое и массивное перебирается в тесном пространстве. Затем хрип, и тяжёлый удар. Я осторожно кладу ладонь на потёртую латунную ручку. «Шеф?» — повторяю я.

Тяжёлое дыхание. «Войдите».

Я с трепетом толкаю дверь.

Кабинет Энглтона кажется размером с приличную чуланную каморку, хотя на самом деле он довольно большой. Все четыре стены от пола до потока заставлены подшивками — не книгами, а папками с микрофишами. В центре комнаты стоит его легендарный стол, оливково-серый монолит, похожий на реликт со времён авианосца Второй мировой; на нём возвышается горбатая махина, как телевизор 1950-х, — типа ридера микрофишей. Только это не он. К ридерам микрофишей не прилагаются органные педали и загрузочные лотки, чтобы заглатывать горы карточек. Стол Энглтона — настоящий Мемекс, единственный, который я видел вне Национального криптологического музея, управляемого АНБ в Мэриленде.

Для тех, кому не нужно знать, Энглтон — просто сухой старикан, который пасёт картотеку в Анализе оккультных материалов и делает кое-что для Отдела по борьбе с одержимостью. Его должность — Особый уполномоченный, что означает не то, что вы думаете: по слухам, это сокращение от Глубоко Жуткий Колдун.

Он почти лыс, подбородок на два размера маловат для его черепа, и куполообразный скальп поблёскивает, как кость: с его иссушенными манерами — как у школьного учителя из 1930-х, мистер Чипс возвращается — люди склонны недооценивать его при первом знакомстве. Эту ошибку они совершают только раз. Выживут они или нет.

«А, Роберт». Он поднимает взгляд от экрана Мемекса, его лицо окрашено бледно-синим светом. «Садись, пожалуйста».

Я сажусь. Стул, реликт холодной войны, сердито скрипит. «Я накосячил».

«Минутку, пожалуйста». Он снова вглядывается во что-то на экране, крутит пару ручек и регулирует нониусную шкалу. Затем поднимает откидную крышку, закрывающую переднюю часть Мемекса, и начинает быстро печатать на стенографической клавиатуре. Бумажная лента выползает и уходит в щель за клавиатурой. Он мгновение изучает её, затем тянется к панели и вытягивает две органные рукоятки. Яркая вспышка и щелчок, и он закрывает крышку над клавиатурой с довольным видом. «Сохранено».

(Мемекс — это электромеханическая гипертекстовая машина, работающая на микрофишах: она капризна, медленна, не имеет достаточной ёмкости хранения и требует много обслуживания. Однажды я спросил его, почему он продолжает ей пользоваться; он хмыкнул что-то насчёт излучения Ван Эка и сменил тему.)

«А теперь, Роберт. Что ты думаешь о слоне?»

«Так до него и не добрался». Качаю головой. «Я же сказал…»

«О Боже». Энглтон выглядит слегка раздражённым; я вздрагиваю.

«Я затем и зашёл сказать; я только что закончил заполнять отчёт R60, и Ирис велела мне взять больничный на неделю. Я случайно убил постороннего человека. Это полный провал».

«Так ты не видел белого слона».

До меня не сразу доходит. «Шеф? Эй? Крупный инцидент со смертельным исходом при выполнении основного задания\! Что такого важного в этом музейном экспонате?»

«Гм-м». Он тянется и щёлкает выключателем: экран Мемекса гаснет. «Я решил, что давно пора ввести тебя в курс дела относительно Эскадрильи».

«Эскадрильи? Это будет 666-я эскадрилья Королевских ВВС, да? Я смотрел в интернете — их расформировали в 1964-м, разве нет?»

Тонкая улыбка Энглтона говорит мне всё, что он думает о всемирной паутине.

«Не совсем. Просто их перебросили для выполнения более высокой миссии».

Я вспоминаю сияющую синим приборную панель, освещающую ангар из-за брезентовых ширм, и содрогаюсь. «Какого рода…?»

«Они часть планов на случай ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ, парень». На мгновение он выглядит раздражённым, будто приближающийся конец света, каким мы его знаем, — мелкое неудобство. «Посторонние», — бормочет он. «И что они только выдумают дальше?»

«Белый слон», — подталкиваю я, но уже поздно.

«Забудь пока об этом, парень, можешь вернуться и посмотреть на него позже». Он смотрит на меня, лицо его ещё больше морщится от беспокойства и раздражения, и на этот раз он действительно смотрит, изучает меня этими беспощадными выцветшими глазами, словно я образец на препаровальном столе. «Хм. Если Ирис сказала тебе взять остаток недели, полагаю, тебе стоит сделать, как она говорит. Посторонний, значит? А что там делала посторонняя?»

«Она была волонтёром в музее — несла нам чай».

Глаза Энглтона сужаются. «Неужели?» Он берёт ручку и блокнот и выписывает на нём список цифр. «Что ж, когда почувствуешь, что готов вернуться к работе, может, спустишься в хранилище и извлечёшь для меня эти документы из мёртвого архива. Думаю, они покажутся тебе очень интересными». Он подписывает записку и пододвигает её ко мне по столу. Ссылки на документы — просто каталожные номера, идентифицирующие файлы по месту на полке, никаких кодовых слов, указывающих на именованные проекты. Типично для Энглтона — быть таким туманным. «И я бы хотел, чтобы ты замещал меня в комитете по КРОВАВОМУ БАРОНУ».