Ирис — специалист 6-го разряда (административный) — менеджер среднего звена в административной ветви, — потому что она не очень-то талантлива в магии. И я в положении человека, приговорённого к повешению, чьи неопытные палачи временно усадили его на электрический стул, пока они соображают, как завязать петлю. Только магия работает не так. Мои плечи начинают трястись. Я пытаюсь взять себя в руки. Проходит несколько секунд. Я открываю глаза и смотрю на изголовье кровати, и сгибаю правую руку, пока почти не теряю сознание. Затем, когда я снова прихожу в себя, я снова начинаю мысленно бормотать, повторяя чёрную теорему, которую начал снаружи у двери в это место.

Ирис начинает петь, на арамейском, кажется — что-то, содержащее тревожно знакомые имена. Я отключаюсь от неё и сосредотачиваюсь на своём собственном булькающем, клокочущем мысленном бормотании.

Они привязали меня к электрическому стулу, но не заметили, что на мне пояс смертника…

* * *

ЧЁРНЫЙ БМВ МЕДЛЕННО ЕДЕТ ПО ОБСАЖЕННОЙ ДЕРЕВЬЯМИ ПРОСЁЛОЧНОЙ ДОРОГЕ В ПОЗДНИХ СУМЕРКАХ. С одной стороны — забор, за которым деревья заслоняют вид. С другой стороны — двухметровая кирпичная стена, старая, местами обветшалая, за ней тоже деревья — но посаженные реже, чем в лесу напротив. Чёрный минивэн следует за седаном БМВ, который сбросил скорость значительно ниже разрешённой на национальных дорогах.

«Где-то здесь», — говорит водитель, хмурясь на ярко светящийся прямоугольник карточки на приборной панели.

«Сигнал слабеет, — говорит Панин. — Думаю» — он косится в окно — «наш человек по ту сторону этой стены».

В этот самый момент стена прерывается, открывая подъездную дорогу. Дмитрию не нужно подсказывать, чтобы свернуть на неё; следующий минивэн проезжает мимо, но дорога пуста, и его водитель сдаёт назад до поворота.

Там сторожка, как в загородном поместье, и чёрные чугунные ворота, увенчанные пиками. В доме нет огней, ворота заперты на цепь. Панин указывает на них. «Откройте это».

«Слушаюсь, сэр\!» Пассажир на переднем сиденье выходит и приближается к воротам. Ему требуется меньше минуты, чтобы взломать висячий замок и снять цепь; он машет маленькому конвою проезжать, затем наклоняется в открытую дверь БМВ, когда тот медленно подъезжает. «Закрыть или оставить открытыми, сэр?»

«И то, и другое». Охранник исчезает снова, дверь машины закрывается, когда водитель медленно ускоряется по узкой, тёмной лесной дороге. Водитель бросает на него взгляд в зеркало заднего вида. Ему повезло: всё, что ему нужно делать сегодня вечером — стоять на страже у ворот. Что может пойти не так?

«Бруквудское кладбище», — тихо говорит Панин. Он использует ручной фонарик, чтобы читать свой дорожный атлас. «Лондонский некрополь, построенный в девятнадцатом веке. Восемь квадратных километров могил и мемориальных часовен. Кто бы мог подумать?» Он тихо цокает языком и убирает фонарик.

«Что вы хотите, чтобы я делал, сэр?» — спрашивает Дмитрий.

«Езжай. Фары выключи. Следуй за карточкой, пока не увидишь впереди часовню, затем остановись».

Дмитрий кивает и выключает фары. У БМВ есть инфракрасная камера, проецирующая изображение на ветровое стекло: он едет медленно. Позади минивэн гасит огни. У его водителя нет таких встроенных удобств — но военные очки ночного видения — адекватная замена.

Панин достаёт рацию с задней части сиденья перед собой и нажимает кнопку. В ответ раздаётся всплеск статики.

«Ладья-1 — Рыцарю-1. Приближаемся к цели. Спешимся перед выдвижением. Приём».

«Рыцарь-1, понял, приём».

Большой седан бесшумно скользит по извилистой дороге, минуя тенистые надгробия и памятники, которые выступают из темноты и с нарастающей частотой исчезают позади. Затем он замедляется. Дмитрий заметил припаркованную впереди машину, стоящую на травянистой обочине, её шины и выхлопная труба светятся в инфракрасном свете: она здесь недавно.

«Это цель», — говорит Панин.

Дмитрий глушит двигатель, и они бесшумно останавливаются. Двери открываются. Панин обходит БМВ, вставая позади него, когда сзади подъезжает минивэн. Ещё двери открываются. Из минивэна вылезают мужчины: жилистые мужчины, в тёмной полевой форме и балаклавах, двигающиеся быстро. Они разворачиваются вокруг машин, оружие наготове. Панин сам натягивает очки на редкие волосы и щёлкает выключателем. Затем он вытаскивает из одного кармана крошечную, гротескную матрёшку на пеньковой верёвке и поднимает её высоко. В сумерках кажется, что у неё есть борода: и борода колышется. «Защита, всем, — тихо говорит он. — Это цель. Зачистить. Никого не щадить, кроме английского агента — и его тоже не щадить, если будут сомнения». Он продевает петлю верёвки себе на шею. «Сержант Мурамец, теперь это ваше шоу».

Мурамец кивает, затем машет своим людям к зданию, которое они смутно различают вдалеке. Спецназовцы исчезают в ночи и тенях, ища охранников. Дмитрий поворачивается к своему боссу. «Сэр… что теперь?»

«Теперь — мы ждём». Панин хмурится и смотрит на часы. «Надеюсь, мы прибыли вовремя, — бормочет он. — Мы должны закончить до того, как прибудут Джеймс и его люди».

* * *

ЭНГЛТОН ПОВОРАЧИВАЕТ ГОЛОВУ, ЧТОБЫ ПОСМОТРЕТЬ НА МО. Она откинулась на спинку сиденья в рубке управления грузовика ОККУЛЬТУСа, глаза закрыты, лицо напряжено. Она сжимает футляр со скрипкой обеими руками, словно это спасательный круг; пальцы левой руки выглядят синяками.

«Я не непогрешим», — тихо повторяет он.

Она не открывает глаз, но качает головой. «Я и не говорила, что вы непогрешимы».

(Впереди майор Барнс — который ориентируется по простой связи заражения, установленной Энглтоном для него — говорит водителю повернуть на втором съезде с кольцевой развязки. Грузовик тревожно кренится, затем выравнивается на подвеске, ускоряясь.)

«У меня был длинный список подозреваемых. Она была в самом низу».

«Энглтон, — мягко говорит Мо, — просто заткнитесь. Человеку свойственно ошибаться».

«Кажется, я не был по-настоящему собой долгое время», — говорит он едва слышно, сухой, шелестящий звук, похожий на шуршание файлов в мёртвом архиве.

Мо молчит долгое время. «Вы хотите быть собой?» — наконец спрашивает она.

«Было бы менее… ограничительно». Он замолкает на несколько секунд. «Иногда самоограничения делают жизнь интереснее, впрочем».

Двигатель ревёт, когда грузовик ускоряется на подъёме.

«Что бы вы делали, если бы не были ограничены?»

«Я был бы ужасен». Энглтон не улыбается. «Вы посмотрели бы на меня, и ваша кровь застыла бы». Что-то движется под кожей его лица, словно бледный пергамент — тонкий слой, натянутый между реальным миром и чем-то под ним, чем-то нечеловеческим. «Я совершал ужасные вещи», — бормочет он.

«Мы все рано или поздно совершаем. Умирать — ужасно. Убивать — тоже. Но я убивала людей и выжила. А что касается смерти… вам не нужно жить с собой после».

«Ах, но вы можете умереть. Задумывались ли вы, каково это — быть… бессмертным?»

Она открывает глаза и холодно смотрит на него. «Выберите невинного, если хотите кого-то напугать».

«Вы не понимаете». Глаза Энглтона светятся в темноте кабины. «Я не могу умереть, пока я привязан к этой плоти. Вы когда-нибудь жаждали смерти, девочка? Вы когда-нибудь тосковали по ней?»

Мо качает головой. «К чему вы клоните?» — требует она.

«Я чувствую свой конец. Он ещё далеко, но я его чувствую. Он приближается ко мне, когда-то скоро». Он затихает. «Так что вам лучше быть готовыми обходиться без меня, — добавляет он, слегка кисло».

Мо отворачивается: смотрит через ветровое стекло в набегающую темноту автострады, нарушаемую только кошачьими глазами и светом фар встречных машин на другой проезжей части. «Надеюсь, мы успеем вовремя, — бормочет она. — Иначе вам придётся сделать больше, чем просто умереть, если вы хотите, чтобы я простила вам потерю Боба».

* * *

МОЯ РУКА БОЛИТ, И Я ТО ТЕРЯЮ, ТО СНОВА ОБРЕТАЮ СОЗНАНИЕ. Во рту отвратительный вкус, но я не могу выплюнуть его из-за кляпа. Ирис поёт. Её голос — напряжённый фальцет, странные, завывающие трели, которые, кажется, не следуют прогрессиям аккордов ни одного музыкального стиля, который я знаю. Я привязан к алтарю между двумя давно мёртвыми трупами, пока хоровое общество Братства поёт похоронный контрапункт к диве Ирис и медленно обходит меня, неся свечи, горящие чёрным, всасывая свет ламп…

Искажённые линии, начертанные на балдахине над моей головой, кажутся размытыми и мерцающими, жестокие фиолетовые линии врезаются в мои сетчатки, окружённые россыпью звёзд — или это далёкие глаза? — пока я продолжаю свои строки. В переводе на английский они не имеют особого смысла: смысл примерно такой: для счётчика от нуля до числа энтропийных стоков в основном состоянии, слушайте, слушайте, я открываю врата звёздного времени для вас, чтобы вы чувствовали землю под ногами и воздух на коже; я призываю метод Ди и конструктор Птхагна, навсегда выйти и собрать весь мусор, аминь. Видите? Я же говорил, что это не имеет смысла. В особенно искажённом энохианском диалекте, позволяющем объединять произвольные сослагательные наклонения, это, однако, совсем другое дело.

Стоя перед своим алтарём, Ирис перечисляет мириады имён Пожирателя Душ, и она также нагнетает энергию в эту систему. У неё есть двадцать последователей в чёрных рясах и вычислительное оборудование, которого нет у меня, и если мне повезёт, я смогу оседлать её призыв…

А. Мне что-то нехорошо.

Волна тьмы накрывает меня. На мгновение я чувствую костлявые тела по обе стороны от себя в кровати, и они тёплые и покрытые плотью, почти как будто они дышали мгновение назад. Запах могильной пыли — это дрожжевой запах тел, из которых жизнь ушла только что. Но по-настоящему странно то, что я чувствую себя лёгким, сухим и невыразимо жаждущим, просто оболочкой своего прежнего «я». Линии на балдахине над головой светятся, как разрез в гниющей ткани реальности, и я, кажется, поднимаюсь к нему. Это чистая смертная магия. Я могу призвать кормильцев из ночи, я могу открыть путь для них, чтобы они заползли в пустые сосуды вокруг меня, похороненные в нишах стен снаружи этого храма и в ямах в земле над его потолком, но только если использую себя как жертву, истончая стену и позволяя им питаться моим разумом. Причина, по которой культисты ценят девственниц как человеческие жертвы, не имеет ничего общего с сексом и всё — с невинностью. Ирис, вероятно, думала, что морфий затуманит меня настолько, что я буду лежать и пускать слюни на красивые огоньки. Или что тренировка — никогда, ни в коем случае не пытаться творить магию в собственной голове — удержит меня. Или, возможно, ей просто не пришло в голову, что я выберу вариант Самсона. Но как бы то ни было…

Это то, как я выгляжу?

Я смотрю на своё тело сверху. Я ещё тот вид, связанный между двумя неровными грудами в постельном белье, с кляпом во рту, с раскроенной головой, где Джонкилл выбила горсть швов, с правой рукой, сочащейся грязным пятном на одну из подушек. Глаза закрыты. Я парю. Ирис поёт, и теперь я понимаю гармонии, я слышу, как она пытается призвать то, чего нет.

«Возлюбленный и покинутый\! Пожиратель Душ\! Любящий Смерть\! Мать кошмаров\! Мы, собравшиеся здесь, чтобы наблюдать твой обряд, помним тебя и призываем тебя по имени\! Приди же сейчас в этот сосуд, который мы приготовили…»

У меня здесь компания. Я чувствую, как они собираются в темноте, слепое любопытство толкает их вперёд, как акулы, трущиеся о ноги пловца, застрявшего посреди океана. Они — твари третьего класса. Я призвал их питаться разрывами и ранами моей памяти, которые я роняю в воду Леты. Я не один здесь: и они чувствуют меня. Скоро одна из них попробует меня, откусит кусок моей души и обнаружит, что мои воспоминания богаты текстурами и глубоки. И тогда я начну терять вещи. Я толкаю их, пытаясь направить к пустым сосудам, которые я подготовил, но они не ведутся; я гораздо интереснее любой столетней груды костей.

И затем я чувствую ужасную, пронзительную боль, как будто кто-то воткнул колючий нож в мою пуповину.

«Приди в этот сосуд\!» — визжит Ирис. «Приди сейчас\!»

Меня сводит судорогой: боль невыносима. И я чувствую, как меня тянут. Если я пойду с этим, боль немного стихает. «Повинуйся мне\! Войди в пустой сосуд\! Под страхом вечных мук я приказываю тебе войти\!»

Я дрейфую вниз от балдахина, наблюдая, как рябь кошмара дёргается и кружится надо мной, всё ещё ищущая. Какого хрена?

«Войди\! Войди\! Войди\!» — йодлирует Ирис. И когда я лежу на спине, глядя на балдахин надо мной, боль в моих внутренностях испаряется.

Какого хрена? Я закрываю глаза и возобновляю своё булькающее, приглушённое призывание. На мгновение я мог бы поклясться, что у меня был внетелесный опыт…

Затем в моём мысленном взоре формируется связная картина.

Вот как это работает. Ирис пытается призвать Пожирателя Душ и подчинить его моему телу, где, среди прочего, он сожрёт мою душу и поселится на постоянной основе. Но Пожиратель Душ прямо сейчас занят другим. А Ирис этого не знает — у неё нет допуска к ЧАЙНИКУ.

Тем временем, я только что пытался покинуть своё тело самостоятельно, чтобы призвать кормильцев из ночи, потому что, если кучка Козлоёбов пытается меня принести в жертву, я могу и их поиметь как следует. И снова: не вина Ирис, что она не смогла этого предвидеть, потому что ей никогда не приходилось посещать Психушку. Она не очень-то и демонолог. И она настолько хороший менеджер, что у неё никогда не было причин видеть меня, когда я серьёзно взбешён.

Вот что происходит: призыв Ирис получил висящий указатель, неинициализированную переменную, указывающую на отсутствующего прета. Но поблизости есть душа, освобождённая — в основном — от своего тела. Так что вместо того, чтобы зацепиться за Пожирателя Душ, ясли прета зацепились за меня. Так что она только что потратила хрен знает сколько тщательно накопленного ритуального могущества, чтобы привязать меня к моей собственной плоти.