БМВ В ПОЛУМИЛЕ, КОГДА ПАНИН ПОДАЁТСЯ ВПЕРЁД И ХЛОПАЕТ водителя по плечу.
«Сэр?» — водитель смотрит на отражение Панина в зеркале.
Между пальцев Панина появляется пустая визитная карточка, двойник той, что Панин передал ничего не подозревающему контакту пару дней назад. «Отследи это», — говорит он.
«Слушаюсь, сэр». Водитель тянется назад и берёт карточку, затем кладёт её на приборную панель перед собой. В затемнённом салоне автомобиля она слабо светится.
Мгновение спустя они съезжают на обочину, затем водитель разворачивается и ускоряется. «Если позволите спросить, сэр…» — начинает он.
«Да?» — Панин поднимает взгляд от атласа на коленях.
«Прикажете вызвать подкрепление?»
«Когда будем знать, куда едем, Дмитрий. Терпение».
«Сэр. Не следовало ли вам сказать…?»
«Волк может и не укусить гончую, но это не делает их друзьями. Я намерен добраться туда первым, Дмитрий. Где бы ни было это «туда»».
«Тогда я поеду быстрее. Сэр». Седан ускоряется, направляясь на юг.
«ЗДРАВСТВУЙ, БОБ, — ГОВОРИТ МАМОЧКА ДЖОНКИЛЛ, УЛЫБКА морщит гусиные лапки в уголках её глаз. — О Боже, что ты сделал со своей рукой? Дай-ка взглянуть». Она причитает над состоянием первой помощи Джулиана — очень грубой и наспех, заткнутый рваный носок, примотанный трубчатым бинтом, теперь чёрный от запёкшейся крови. «Тебе правда стоило взять отгул на неделю по болезни: переутомление тебя до смерти доведёт, знаешь ли».
«Пошла на хрен\!» Ярость и боль уступают место смеси отвращения и презрения к себе. Я должен был это предвидеть.
«Не стесняйся, выкладывай всё, — говорит она мне. — Тебе ведь нечего терять, правда?»
Чёртова Ирис. Она знает меня достаточно хорошо, чтобы пробить мою броню.
«Ты следила за мной, да?»
«Конечно». Она оглядывается через плечо. «Эй ты. Живо принеси аптечку». Обратно ко мне: «Мне жаль… этого».
«Твоя идиотская дочь всегда ходит и режет незнакомцев, когда тебя нет рядом?»
«Да, — спокойно говорит она. — Это у нас семейное. Не думаю, что ты имеешь право жаловаться, учитывая, что ты сделал с беднягой Гаретом. Хочешь, я сниму с тебя наручники? Только не вздумай глупить: охрана наверху пристрелит любого, кого не узнает».
«Я ничего не делал Гарету, — говорю я, пока она достаёт из кармана ключ и держит его передо мной между двумя пальцами в чёрной перчатке. — Если бы он не полез…» — Я замолкаю. Спорить бесполезно. «Что тебе от меня надо?»
«Твоего сотрудничества, пока что. Ничего более, ничего менее». Раздаётся щелчок, и моё правое запястье освобождается. Рука на мгновение вспыхивает, и я почти теряю сознание. «Выглядит болезненно. Хочешь что-нибудь от боли?» Я не помню, чтобы кивал, но мгновение спустя я уже сижу на каталке, и кто-то, кого я не вижу, наклоняется надо мной со шприцем. Он входит, холодный — затем моя рука начинает отключаться, на удивление быстро. «Это просто морфий, Боб. Скажи, если понадобится ещё».
«Морфи…» — я киваю. «Что тебе надо?»
«Пойдём, посиди со мной», — говорит она, маня рукой. Невидимый прислужник подхватывает меня под левое плечо и ведёт к одному из двух откидывающихся кожаных кресел в центре тусклого пятна света на каменных плитах — Каменные плиты? Где мы? — «И я объясню».
Я на некоторое время отключаюсь. Когда я снова прихожу в себя, я сижу в одном из кресел. На правой руке тугая повязка, и под ней что-то, что не является носком. Мои руки лежат на подлокотниках, без наручников, хотя на запястьях болезненные красные полосы от металла. Я чувствую пальцы — в основном — даже могу ими пошевелить. И впервые за несколько часов рука не убивает меня. Я осознаю боль, но она будто по ту сторону толстого шерстяного одеяла.
Ирис сидит в другом кресле, держит странной формы чашку из жёлтого пластика и смотрит на меня. Она убрала волосы наверх и сменила обычный офисный casual на то, что мой тонкий вкус в моде определяет как либо поздневикторианский траурный наряд, либо одеяние жрицы культа. Или, может, она просто пришла из готического ночного клуба со строгим дресс-кодом.
Я смотрю мимо неё. Мы в подвале, это точно — спроектированном архитектором из англиканской школы барочного соборостроения. Здесь сводчатые арки и летящие контрфорсы, резной камень и тяжёлые деревянные перегородки, отделяющие нас от затемнённых нефов и туннелей. Прямо как в церкви, если бы не отсутствие окон. Путти и ангелы порхают к тенистому потолку. Там ряды дубовых скамей, почерневших от времени. «Где мы?» — спрашиваю я.
«Мы в подземной часовне Древнего и Почётного Ордена Колесных Мастеров, — говорит она. — У них была и наземная часовня, но эта — более приватная».
«Более пр…» — я замолкаю. «А древние колесных дел мастера случайно не были прикрытием? Для братства иного толка?»
Ирис, кажется, забавляет эта идея. «Вряд ли\! Их вычистили ещё в 1890-х, но никто не нашёл спуска в этот подвал. Нам пришлось изрядно потрудиться с уборкой, бесконечные переосвящения и экзорцизмы, прежде чем мы смогли посвятить часовню её истинному предназначению». Она кривится. «Черепопоклонники».
Черепопоклонники? Она имеет в виду…? О Боже. Существует столько же разновидностей культистов, сколько тёмных сущностей, перед которыми они могут дрочить. Если это место имеет историю потустороннего поклонения, уходящую на полтора века назад, то это место силы — и это ещё до учёта его расположения внутри огромного кладбища, на одном конце ley-линии, ведущей в самое сердце Лондона, по которой за почти сто лет прошли десятки тысяч мертвецов. Всё это должно быть гигантским некромантическим конденсатором. «Так оно пустовало, и твои люди въехали?»
«Более или менее, да».
«Твои люди — это, хм. Официально Свободная Церковь Вселенского Царства? Или неофициально…?»
Она качает головой. «Свободная Церковь здесь не слишком полезна — знаешь, у британцев эта привычка не носитьвыставлять веру напоказ
. На нас бы очень странно косились, если бы мы ходили и тискали змей, проповедуя евангелие процветания, — даже несмотря на то, что такое поведение является обязательным для биржевых маклеров. Нет, в этой части пруда мы в основном используем местные отделения Консервативной и Юнионистской партии. И некоторые лейбористские группы, мы не привередливы».
Просветление наступает, и оно не радует. Во-первых, травяные корни тори известны своей чертовски независимой позицией — их местные отделения практически управляют сами собой. А во-вторых, политическое влияние… Разве премьер-министр не очень ратует за общественные и религиозные инициативы? О, чёрт возьми…
Я моргаю, по-совиному глядя на неё. Ирис подаётся вперёд, озабоченная. «Хочешь баночку «Ред Булла»? Уверена, тебе не помешает взбодриться».
Я киваю, не в силах говорить. «Почему я?» — спрашиваю я, когда мужчина-прислужник в длинной чёрной рясе, естественно, бесшумно приближается с маленьким серебряным подносом, на котором стоит банка энергетика. Я смотрю на неё и дёргаю правой рукой. Он открывает колечко и держит поднос перед моей (функционирующей) левой рукой. Я с благодарностью беру банку и умудряюсь отправить большую часть глотка в горло, а не на футболку. Когда он отступает, я повторяю свой вопрос: «Зачем вы похитили меня? Потому что теперь мне совершенно ясно, что этот маленький фарс именно обо мне. Мы все попалась на удочку. Ирис — один из двух самых лучших менеджеров, которые у меня когда-либо были, — второй — Энглтон, — и она была на шаг впереди нас всё это время. Она, наверное, и отчёт Мо спёрла. «Зачем?» Я же никто».
«Ты недооцениваешь свою ценность, Боб». Она поднимает свою чашку и улыбается поверх её края, отпивая что-то тёмное. Я моргаю, фокусируясь на ней. (Это не чашка, — понимаю я с отстранённостью. Почему она пьёт из… потому что она культистка, идиот.) «Тебя уже восемь лет готовят к высшему руководству. Ты это знал, да? Но у тебя только третий разряд специалиста. Маловато для того, кто отчитывается напрямую перед ОСОБЫМ УПОЛНОМОЧЕННЫМ, поэтому я покопалась. Тебя не придерживают; просто в Прачечной Y-образный путь продвижения — административный и оперативный расходятся выше определённого уровня. Тебе должны повысить разряд позже в этом году, Боб. Если ты пройдёшь комиссию, тебе дадут четвёртый разряд (оперативный). Звучит не очень, но это первый шаг от развилки в оперативную иерархию, и это даст тебе право командовать армейскими майорами. Или полицейскими суперинтендантами. У меня шестой разряд (административный), но ты мог бы мной командовать. А через год, если ты совсем не свихнёшься, тебя будут готовить к пятому разряду (оперативному)».
Я пытаюсь не таращиться открыто. Я, честно говоря, не слишком следил за своим разрядом: мне регулярно повышают зарплату и ступени, и я знал, что меня рано или поздно повысят, и знал о Y-пути, но мне и в голову не приходило, что я могу фактически перескочить через три разряда.
«Я видела твоё личное дело, Боб. Оно впечатляет. Ты решаешь вопросы, и Энглтон очень высокого мнения о тебе. Энглтон. Ты понимаешь, что это значит, да?»
Я киваю. Во рту пересохло, я чувствую, как пульс трепещет. «Ты же не внедрилась в Прачечную только ради того, чтобы подобраться ко мне. Да?»
Она усмехается. «Нет, Боб, нет». Мы. Ох, ёбаный в рот. В Прачечной больше одного внедрённого культиста? Я сглатываю. «Но я давно искала такого, как ты. Ты на пути к руководящей должности, когда звёзды сойдутся. Тебе повезло, повезло». Её голос понижается до низкого напева, когда она поднимает детский череп и осушает его, затем протягивает для новой порции. «Конечно, это не сработает».
«Что не сра… прости?»
«Всё». Она пожимает плечами. Эффект довольно привлекательный, если у тебя пунктик на готов. «Давай, скажи мне, что, по-твоему, будет дальше».
О чёрт. «Сейчас, — осторожно говорю я, — злой культист произносит монолог перед пленным агентом и пытается обратить его на свою сторону. Это никогда не работает. Да?»
Ирис качает головой. «Ты, наверное, прав, но я должна попытаться. Ладно, вот моё предложение. Если бы я хотя бы на мгновение думала, что официальная политика, изложенная в ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ, имеет хоть малейший шанс на успех — если бы было хоть отдалённо возможно, что мы, человеческий род, сможем стоять плечом к плечу против Древних и построить щит от нашего Тёмного Императора, думаешь, я бы хоть на секунду колебалась?» Она смотрит на меня оценивающе. «Ты знаешь, насколько высоки шансы против нас. Нас просто слишком много — мы повреждаем структуру реальности чрезмерным наблюдением\! И мы не можем их убить, не высвободив импульс некромантической энергии, который привлечёт всех пожирателей мозга на тысячу световых лет во всех направлениях. Новейшие исследования» — она прикусывает нижнюю губу — «означают, что прорыв неизбежен и скоро. Мёртвые вещи шевелятся, и чем сильнее мы боремся с неизбежным, тем хуже будет».
Она замолкает. В отчаянии? Или смирившись?
«Ты хочешь сказать, что если изнасилование неизбежно, нужно расслабиться и попытаться получить удовольствие. Так?»
Она сверкает на меня глазами, на мгновение в них кровь: «Нет\! Я не за… за получение удовольствия. Меня интересует выживание, Боб, достижение соглашения. Выживание любой ценой и обеспечение непрерывности человеческой расы — вот о чём сейчас Братство Чёрного Фараона. Я не буду тебе врать, отрицая, что наша история ужасна, но мы меняемся со временем. Наша цель на самом деле твоя цель, если задуматься».
Что для меня — заявление «О чёрт» с латунными колокольчиками. Это не то чтобы у меня не было своих тихих, грызущих сомнений по поводу методов и целей Прачечной, и её периодической склонности заменять прогресс круговыми пинаниями задниц. Ирис чертовски хороша в своём деле. Разве я не думал раньше, что пойду за ней в ад, если…
— Если бы я не слышал эхо голоса Мо, напоминающего мне: «тела культистов уже съели лицо светловолосой учительницы и большую часть её левой ноги, но маленький сомалийский мальчик всё ещё кричал»…
«Ты использовала фразу, — тихо говорю я. — Не думаю, что она значит для тебя то же, что для меня. Любой ценой». Я ставлю банку с энергетиком. Я её осушил, но всё ещё истощён, и боль всё ещё прячется, сразу за гранью моего восприятия. Плюс, я чувствую себя опустошённым, бессчётное количество лет старше своего возраста. «Подразумевая, что цель оправдывает средства».
«Именно так». Ирис кивает. «Итак. Ты присоединишься к нам по своей воле?»
Я обдумываю её вопрос с должным весом. «Иди на хрен».
Она вздыхает. «Не будь ребёнком, Боб. Ты мне нравишься, но я не позволю твоему эгоистичному приступу раздражения стоять на пути выживания человечества». Она встаёт, собирает свою мантию и проходит мимо меня. «Приведите его», — приказывает она.
Сильные руки культистов хватают меня под плечи и поднимают. Я не в том положении, чтобы сопротивляться, пока они выводят меня за ней. «Что ты собираешься со мной сделать?» — кричу я ей вслед.
Она замирает перед дубовой дверью, утыканной тяжёлыми железными гвоздями. «Боюсь, мне придётся тебя принести в жертву, — извиняющимся тоном говорит она, — чтобы Пожиратель Душ мог ходить по коридорам Прачечной в твоей быстро продвигаемой по службе шкуре. Мне правда жаль, дорогой. Обещаю, я постараюсь сделать так, чтобы было как можно менее больно».
Дверь открывается перед ней, и они тащат меня вниз, в катакомбы.
НА КУХОННОЙ ДОСКЕ ЛЕЖИТ НАДКУСАННЫЙ БУТЕРБРОД, РЯДОМ С ЭЛЕКТРИЧЕСКИМ ЧАЙНИКОМ — ПУСТОЙ ПАКЕТ ИЗ-ПОД МОЛОКА, и для наблюдателя в углу комнаты этот бутерброд — вещь, внушающая ужас.
Мо смотрит на него почти минуту. Затем очень осторожно поднимает верхний ломтик хлеба. Листья салата, нарезанный помидор и либо курица, либо индейка — не ветчина. Она глубоко вздыхает, на мгновение вздрагивает, затем движется дальше. Фабричная курица с обрезанным клювом, не оглушённая должным образом на бойне — это объясняло бы тень в левом окуляре её очков. Не нужно вспоминать тот туннель в Амстердаме и то, куда он вёл…