«Собираетесь провести экзорцизм», — констатирует Гастингс. «Верно…»

«У меня в бытовке полевой набор для экзорцизма. Эскадрильский выпуск, ревизия третья, всё в сроке годности. Принести?»

«Думаю, это была бы отличная идея», — с чувством говорю я, думая: Полевой набор для экзорцизма? Эскадрильского выпуска? «Кстати, какой номер части был у Эскадрильи?»

Гастинс смотрит на меня. «Триста шестьдесят шесть. Вам что, ничего не рассказали?»

* * *

ВОТ КАК НУЖНО ПРОВОДИТЬ ЭКЗОРЦИЗМ ЗАГАДОЧНОГО РЕАКТИВНОГО ИСТРЕБИТЕЛЯ, ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ ЭКСПЛУАТИРОВАВШЕГОСЯ БОЛЕЕ ЧЕМ НЕСКОЛЬКО СЕКРЕТНОЙ 666-й ЭСКАДРИЛЬЕЙ КОРОЛЕВСКИХ ВВС:

* Можно разобрать планер на составные части путём взрывной декомпозиции, если находишься посреди пустыни и нет соседей в радиусе пары миль.

* Можно нарушить кучу директив по охране труда и возмутить общественность, сбросив его в море — только на мелководье, не хотим же мы злить владельцев, нарушая Бентические договоры — и ждать, пока время (и электролиты) смоют воспоминания.

* Можно отвезти его на специальный сертифицированный участок по переработке опасных отходов в Уэльсе, где есть особая огромная катушка размагничивания именно для этой цели.

* Или, если любишь жить опасно, можно сделать это с паяльником, секундомером, антистатическим браслетом и хорошими беговыми кроссовками на случай, если облажаешься.

Угадайте, что выбирает наш горе-герой?

Послушайте, это же музейный экспонат. Они на деревьях не растут: взрывать и топить не вариант; везти в Уэльс дорого… не влезет в мой бюджет на представительские расходы: слишком много нулей (больше двух). Остаётся антистатик и кроссовки. Так что на моём месте вы что бы сделали?

Я приближаюсь к точке заземления у отсека носовой стойки с величайшей осторожностью: держу один конец антистатика на вытянутой руке перед собой, другой кулак с секундомером за спиной, ноги напряжены, готов бежать. Антистатик — это по сути длинный провод; другой конец прицеплен к зловредному чёрному генератору сигналов, который Гастингс достал из полевого набора — весь бакелит и дрожащие стрелки на циферблатах, как из фильмов ужасов студии Hammer 1950-х. На нём, в центре наспех расчищенного верстака, стоит небольшая, но причудливая диорама: модель самолётика из сувенирной лавки, кроличья лапка, брелок в виде черепа и диаграмма, старательно начерченная токопроводящими чернилами.

Слушайте, это не так спонтанно-суицидально, как звучит. Я теперь никуда без защитного амулета на цепочке, который закоротит призыв третьего класса, а Гастингс надёжно укрыт внутри заземлённого пентакля с геометрией Тота-Либермана — он в полной безопасности, по крайней мере настолько, насколько может быть безопасен дом, не стоящий прямо на линии разлома, готовой выдать землетрясение силой 6 баллов по Рихтеру. Так вышло, что я делаю такие вещи регулярно, примерно раз в неделю. Это примерно так же безопасно, как хорошо экипированному пожарному войти в тлеющий магазин легковоспламеняющихся материалов, чтобы распылять охлаждающую воду на перегревающуюся цистерну с пропаном в углу рядом с главным распределительным щитом. Раз плюнуть, правда — если только кто-нибудь не отключил электричество.

«Вы в центре?» — кричу я через плечо Гастингсу. «В безопасной зоне?»

«Да». Он звучит скучающе. «А вы?»

«Со мной всё будет в порядке». Я не свожу глаз с дела, засовывая штекер на конце антистатика в точку заземления и поворачивая. Я поставил КПК на пол в паре метров и настроил на звуковой сигнал; он пищит, как счётчик Гейгера в тау-поле. Щёлкает каждые несколько секунд, как остывающий чайник. Сам планер, вероятно, безопасен, в отличие от сияющей синевой приборной панели на верстаке, но он представляет собой бóльшую физическую опасность, поэтому я разбираюсь с ним первым.

Я делаю пару шагов назад, затем выпрямляюсь и подхожу к генератору сигналов. На чём я остановился? Ах да. Щёлкаю парой тумблеров — раздаётся громкий звон, почти как колокольный, только слегка фальшивый. У меня от него зубы ноют. «Резонатор размагничивания включён, — произношу я вслух. Продолжая по памяти: — Поле исключения активировано». Беру КПД, запускаю читалку электронных книг и медленно обхожу планер, читая вслух: слова на чуждом языке, не предназначенном для человеческих губ. Генератор сигналов периодически вызванивает. Вот вам и экзорцизм в двух словах: колокол, книга, свеча — хотя свеча строго опциональна, если читаешь с подсвеченного экрана, а колокол — синтезированный тон.

Наконец, протиснувшись между «Лайтнингом» и накрытым брезентом реактивным двигателем на тележке, я оказываюсь там же, где и начинал, у верстака. «Последние слова». Беру микрофон, воткнутый в генератор, щёлкаю переключателем и говорю: «А теперь вали отсюда».

Раздаётся хлопок и синяя вспышка от точки заземления на фюзеляже, а мой КПК издаёт зловещий треск. Затем тау-поле гаснет. «Готово», — говорит Гастингс.

«Похоже на то», — соглашаюсь я, поворачиваясь к нему.

Он смотрит мимо меня. «А как же… — Эй, вы чего…»

И вот тут всё идёт наперекосяк.

Наш горе-герой не позаботился поставить защиту вокруг верстака с заражённой консолью кабины до того, как разобрался с фюзеляжем, потому что думал, что сможет выполнить две работы по отдельности. Но они не отдельные, не так ли? Закон соприкосновения работает: приборы кабины были физически прикручены к фюзеляжу долгие годы, и вещи, долгое время составляющие единое целое, имеют обыкновение реагировать как одно целое.

Что более важно, никто не потрудился рассказать нашему горе-герою, чем именно занималась 666-я эскадрилья Королевских ВВС на своих самолётах. Сопровождение белых слонов. Наш горе-герой всё ещё думал, что имеет дело с простым спонтанным наведением — плохие воспоминания, перепуганный пилот в предсмертном опыте, что-то в этом роде, — а не со вторичной активацией, вызванной чрезмерным воздействием бормочущих неземных ужасов; некромантическим эквивалентом сбора образцов радиоактивных осадков путём пролёта сквозь грибовидные облака.

Но сейчас я занимаюсь постфактум-анализом, так что заткнусь.

Уорент-офицер Гастингс выживает при взрыве, потому что всё ещё находится внутри своего защитного пентакля.

Наш горе-герой выживает при взрыве, потому что носит на шее мощный защитный амулет и, в ответ на оклик Гастингса, повернулся посмотреть на открытую дверь, где стоит маленькая старенькая Хелен с её туго завитыми седыми волосами, сжимая в руках поднос с чаем.

Её рот открыт, будто она хочет что-то сказать, а брови удивлённо подняты.

Я буду помнить выражение её лица очень долго.

Красота, может, и поверхностна, но ужас пробирает до самых иссохших костей, когда жуткое фиолетовое сияние вспышки вспухает, и её глаза плавятся в глазницах, а волосы и одежда рассыпаются в прах, падая вниз и вниз, а я начинаю поворачиваться обратно к фюзеляжу и тянусь к маленькому мешочку на шее, который обжигающе горяч на коже, когда воздух накаляется…

Из генератора сигналов на столе, оставленного без присмотра, доносится диссонирующий звон, затем непрерывный пронзительный сигнал тревоги — сработали предохранители.

Жуткий свет гаснет с хлопком, как лопнувший воздушный шар размером с «Гинденбург».

«Блядь», — слышу я чей-то голос, хватаясь за амулет и чувствуя резкую боль в руке. Яростно моргаю, дёргая, рву тонкую цепочку. В ушах звон, я моргаю снова, вижу повсюду белую пыль — словно снег или густая пыль на полу, налёт коррозии на крыльях самолётов, сложенных в стапелях вокруг меня, белый налёт на верстаках…

«Хелен\!» — кричит уорент-офицер Гастингс, переступая границу своего защитного периметра.

Мне не нужно оглядываться, чтобы понять, что для неё уже слишком поздно, но я всё равно сжимаюсь. Я роняю амулет и хватаю ртом воздух, когда воздух касается ладони и точки на грудине, которая начинает саднить, как развороченное осиное гнездо. В ушах звенит.

Я поворачиваюсь обратно к верстаку с генератором, чтобы проверить КПК на тау-поле. Неприятные сюрпризы приходят по три: Сюрприз номер один — верстак покрыт слоем белой пыли в сантиметр толщиной. Сюрприз номер два — мой КПК отправился к праотцам — он буквально обуглен и почернел, корпус оплавился по одному краю. И сюрприз номер три —

Тонкая, призрачная струйка дыма поднимается из-за (обугленных, естественно) брезентовых ширм вокруг приборов кабины «Лайтнинга» — эпицентра некромантического импульса, только что прокатившегося по ангару, словно взрыв кипящего пропана.

Вот Гастингс, стоящий на коленях и сжимающий помятый стальной чайник, выглядящий так, будто его пескоструили, рыдающий над кучей…

Звон в ушах становится громче, громче, и огромные ворота ангара распахиваются, впуская в склеп луч дневного света и вой сирены аэродромной пожарной машины, но они опоздали.

* * *

ДОМОЙ Я ПОПАДАЮ ПОЗДНО, ОЧЕНЬ ПОЗДНО: ТАК ПОЗДНО, ЧТО В ИТОГЕ СПИСЫВАЮ НА РАСХОДЫ ТАКСИ ДО БИРМИНГЕМА, ЧТОБЫ УСПЕТЬ НА ПОСЛЕДНИЙ ПОЕЗД, И ЕЩЁ ОДНО ТАКСИ ДОМА НА ДРУГОМ КОНЦЕ. Ирис, наверное, устроит мне выволочку за это, но буду переживать, когда дойдёт до дела. Бригада экстренного реагирования продержала меня на медпункте пару часов, под наблюдением, но со мной всё в порядке, правда: просто выпотрошен и полон жуткого чувства обречённости, снова и снова прокручиваю в голове яркую фиолетовую вспышку, когда я обернулся и увидел открывающуюся дверь, Хелен, стоящую там мгновение, пока тау-поле на приборной консоли схлопывалось, высасывая жизнь из всего в радиусе пятидесяти метров, что не было заблокировано и экранировано.

(У Ангара Шесть ещё долго не будет проблем с крысами.)

Неэкранированная приборная консоль, запутавшаяся с экранированным фюзеляжем, который я только что экзорцировал. И семидесятилетняя женщина в розовых тапочках, ковыляющая вперёд с подносом и двумя кружками, которые она старательно для нас налила…

Слишком умный, сам себя перехитрил.

Открывая входную дверь, я чувствую, как дом дуется. Включаю свет и вешаю пальто в прихожей, борясь с желанием защитно сгорбить плечи. Это Мо, конечно. Это её дом настолько же, насколько мой — ладно, это наша квартира, двум госслужащим не потянуть дом в Лондоне, даже если они оба на управленческой линейке — и он отражает её настроение. Я отменил встречу с Питом и Сэнди, но Мо я отменить не могу. У неё дуться получается отлично, и это вполне оправданно. Мне правда стоит подняться наверх и извиниться, но когда я наклоняюсь развязать шнурки, то замечаю, что руки у меня трясутся.

Неопределённое время спустя я открываю глаза. Я сижу за кухонным столом с пустым стаканом в руке. Свет за окном как-то изменился.

«Боб?» — Это Мо, в халате, трёт глаза. «Чёрт. Боб», — тон её голоса меняется, смягчается, — «что случилось?»

«Я…» Я прочищаю горло, заставляю воздух пройти через гортань: «Я облажался».

Бутылка «Талискера», стоящая рядом с моей левой рукой, наполовину пуста. Мо смотрит на неё, затем делает шаг ближе и вглядывается в меня. Потом берёт бутылку, вытаскивает пробку и щедро наливает два пальца в мой стакан, благослови её Господь.

«Пей». Она замирает, положив руку на спинку другого кухонного стула. «Мне тоже понадобится?»

«Не знаю. Может быть».

Она идёт к шкафу и достаёт ещё один стакан, прежде чем сесть. Я моргаю на неё, красноглазый и растерянный.

«Говори». Она плеснула себе. «Не торопись».

Я смотрю на кухонные часы. «Час ночи».

«И будет час ночи, по крайней мере, раз в день до конца твоей жизни. Так что говори, если хочешь. Или пей и пошли в постель».

Я отхлебываю виски. «Я облажался».

«Насколько сильно?»

«Я убил случайного человека».

«Слу…» — она застывает со стаканом на полпути к губам. «Господи, Боб». Пауза. «И как ты это сделал?»

Она выглядит потрясённой, но, вероятно, намного менее потрясённой, чем твой супруг выглядел бы, если бы ты признался в убийстве за кухонным столом. (Мо сделана из крепкого теста.)

«Энглтон послал меня на рутинное задание. Только я кое-что упустил и накосячил с подготовкой».

«Но ты всё ещё…» — она прикусывает губу, и теперь выглядит потрясённой; мой слух дорисовывает недостающее слово: жив.

«О, я почти сделал всё правильно, — объясняю я, размахивая стаканом. — Уорент-офицер Гастингс не пострадал. И я здесь». Но потом я снова вспоминаю фиолетовую вспышку, открывающуюся дверь и то, как лицо Хелен состарилось на сто лет за секунду прямо у меня на глазах. «Только чайница открыла дверь в самый неподходящий момент…»

Мо молчит какое-то время, поэтому я делаю ещё глоток.

«Несчастные случаи со смертельным исходом никогда не происходят из-за одной ошибки, — пытаюсь я объяснить. — Нужна целая цепочка идиотизмов, выстроившихся именно так, чтобы поставить точку в конце эпитафии».

«И что ты делал потом?» — тихо спрашивает она.

«Потом? Было уже поздно что-то делать». Я пожимаю плечами. «Я сказал им не трогать место происшествия и вызвал Водопроводчиков. Потом мне пришлось ждать, пока они прибудут, и торчать там, пока они оформляли место и составляли предварительный отчёт и упаковывали тело — это заняло весь вечер. Им пришлось использовать пылесос — от неё осталось меньше, чем поместилось бы в чайную чашку, не говоря уже о реанимационном столе. В документах это прошло как выброс четвёртого уровня, несчастный случай со смертельным исходом, непреднамеренный. Дежурный офицер всё отлично понял, но у меня в десять назначена встреча с кем-то из Оперативного надзора, чтобы заполнить отчёт R60». Официальный рапорт о происшествии. «Потом, наверное, будет расследование».

И махина внутреннего расследования начнёт катиться, надвигаясь на мою задницу, как адская газонокосилка в поисках неподстриженной травинки, но будто я этого не заслуживаю. Я делаю ещё глоток виски, желая утопиться в нём. Я уже убивал раньше, но впервые убил гражданского, случайного прохожего, и у меня нет слов, чтобы выразить, что я чувствую.