Чарльз Стросс
Меморандум Фуллера
(Архивы Прачечной — 3)
∗ ∗ ∗
Памяти Чарльза Н. Брауна и Джона М. Форда.
*МЫ СКУЧАЕМ ПО ВАМ, РЕБЯТА. *
∗ ∗ ∗
БЛАГОДАРНОСТИ
Писатели стоят на плечах других. В особенности я хочу выделить трех авторов, без чьих трудов эта книга не была бы такой, какая она есть: Фердинанда Оссендовского — за его мемуары о событиях Гражданской войны в России; Джеймса Палмера — за его портрет Кровавого Белого Барона; и Энтони Прайса, который дал этой книге скелет.
МОЖЕТ СУЩЕСТВОВАТЬ ТОЛЬКО ОДНА ИСТИННАЯ РЕЛИГИЯ. КАК ДУМАЕШЬ, Тебе повезло, верующий?
Как и большинство обычных британцев, я когда-то был добропорядочным атеистом старой закалки, свято убежденным, что все эти люди, верящие в ангелов и демонов, сверхъестественные явления и демиургов, в заклинателей змей и говорение на языках, и в то, что миру всего несколько тысяч лет, — просто суеверные идиоты. Это убеждение подкреплялось каждой новой безумной сводкой с Ближнего Востока, каждым нелепым молитвенным завтраком в Белом доме по телевизору. Но потом меня завербовали в Прачечную, и я узнал правду. Лучше бы я оставался атеистом. В этом куда больше комфорта и определённости, чем в Единственной Истинной Религии.
Правда не заставит твоего Младенца Иисуса плакать, потому что, как ни прискорбно, никакого Сына Божьего не существует. Моисей, может, и получил свои скрижали перед завтраком, но дома никого не было, чтобы слушать молитвы жертв Холокоста. Стражи Каабы устроили лучший туристический бизнес на планете, Далай-лама — вовсе не чье-то там перерождение, Зевс ушел на обед, а про неоязычников я вам и говорить не хочу.
Однако же, есть один Бог — огромный, древний и бесконечно могущественный, — и я знаю его имя. Я знаю путь, которым нужно идти, чтобы слиться с этим Богом. Я знаю его тайные ритуалы и правильную форму молитвы, его знамения и предвестия. Я лично изучал древние писания его пророков и последователей, не полагаясь лишь на рассекреченные выжимки из файлов уровня КОДИЦИЛЛ ЧЁРНЫЙ ЧЕРЕП и вводные по ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ.
Я верующий. И, как я уже сказал, лучше бы я оставался атеистом. Вера в то, что я родился в жестокой, равнодушной вселенной, где мое существование — случайный бросок костей, и мне суждено умереть, сгнить и исчезнуть навсегда, была бесконечно утешительнее правды.
Потому что правда в том, что мой Бог возвращается.
Когда он явится, я буду ждать его с дробовиком.
И последний патрон я приберегу для себя.
ГОДА ДВА НАЗАД ЭНГЛТОН ПРЕДЛОЖИЛ МНЕ НАЧАТЬ ПИСАТЬ МЕМУАРЫ. Тогда это показалось мне полной дичью — чтобы тридцатилетний офицер оккультной разведки тратил служебное время на автобиографию? — но он-то знал, что делает. «Боб, — сказал он своим обычным пугающе-добродушным тоном, голосом, похожим на шуршание сухих листов пергамента, — нравится тебе это или нет, но в твоей толстой маленькой черепушке хранятся ценные институциональные знания, накопленные за годы службы Его Величества Правительству. Если не начнешь сейчас, можешь никогда и не наверстать. А если не наверстаешь, часть институциональной памяти Прачечной может исчезнуть навсегда». Он издал тот свой странный смешок, будто сожалея, что пришлось признать хоть какую-то ценность в моем жалком вкладе. «Ты можешь погибнуть на следующем же выезде, или тебя перевербует враг. И тогда коту под хвост полетят почти десять лет работы».
Затем он ткнул меня носом в устав, где черным по белому было написано, что все сотрудники выше ранга ОСО2 обязаны либо вести секретный дневник, либо периодически обновлять мемуары. Хранятся они под замком, автоматически засекречиваются по всем уровням допуска, действовавшим на описываемый период, и вскрываются только в случае смерти автора, его увольнения или постоянной потери трудоспособности при исполнении.
Знаете что? Я ненавижу писать. Вечно приходится себя отвлекать, отсюда и все эти глупые шуточки. На самом деле работа вовсе не такая уж смешная, если вдуматься. Особенно учитывая, что писать всё приходится либо от руки, либо на допотопной механической машинке Triumph Adler 66 1962 года выпуска, а потом сжигать ленты и копирку в инсинераторе Службы безопасности в присутствии двух свидетелей с высочайшим допуском. Никаких резинок или скрепок, чтобы скреплять листы (хотя бечевка и — о ужас! — традиционный красный сургуч допускаются; и даже не начинайте про то, как трудно его растопить в здании с пожарными детекторами в каждом кабинете). Мои пальцы заточены под редактор Emacs и ноутбук; эта историческая реконструкция офисной работы надоедает до чертиков. Но я отвлекся.
Это история о том, как я потерял атеизм и почему хочу обрести его вновь. Это история о людях, погибших в чужой пустыне под жутким сиянием мертвого солнца, о потерянной любви и об ужасе, от которого я просыпаюсь в холодном поту примерно раз в неделю, вцепившись судорогой в простыни и слюной, текущей по подбородку. Это причина, по которой мы с Мо сейчас не живем вместе, почему моя правая рука толком не работает, и почему я горбачусь допоздна, пытаясь завалить работой дымящиеся обломки собственной жизни.
Это история о том, что случилось с Меморандумом Фуллера, и о начале конца света.
Вы уверены, что хотите продолжать?
Лето в Англии
ЭТИ СЛОВА ДОЛЖНЫ ВЫЗЫВАТЬ В ВООБРАЖЕНИИ ИДИЛЛИЧЕСКИЕ солнечные деньки; запах свежескошенного сена, старушек на велосипедах, катящих мимо деревенской лужайки к церковной распродаже, чаепитие у викария, хруст быстро пущенного крикетного мяча, ломающего череп бэтсмену, и так далее.
Реальность, конечно, совсем иная.
Ранний летний день, июнь. Я трясусь в переполненном вагоне пригородной электрички с компанией уставших коммивояжеров, возвращающихся в свои спальные районы, и парочкой разъяренных ос, пытающихся просверлить дыру в закаленном стекле. Кондиционер с хомячьим приводом хрипит на грани нервного срыва, на улице плюс двадцать восемь и девяносто процентов влажности, а придурок сзади врубил что-то очень громкое в свои писклявые наушники.
Я уже начинаю жалеть, что выложил пятьдесят фунтов за билет на эту электричку, хоть расходы и компенсируют. Но выбора особо не вижу. Мне нужно добраться из Лондона на авиабазу Косфорд, сразу за Вулверхэмптоном; машины у меня нет, а Прачечная, ясное дело, не будет нанимать для меня вертолет ради несрочной работы. На такси всю дорогу они мне тоже не оплатят. Так что выбор у меня простой: поезд или автобус. По крайней мере, на поезде я избегу трассы М6…
И ещё у меня есть сидячее место с откидным столиком. Я перечитываю инструкции, пока поезд, вздрагивая и подпрыгивая, тащится через выжженную солнцем сельскую местность. Задание невысокого приоритета: расследовать сообщения о жутковатых проявлениях беспокоящего характера, исходящих от одного из фюзеляжей, хранящихся в пристройке ангара Музея Королевских ВВС. В музее полно исторических боевых птиц. Насильственная смерть — вещь для этих мест привычная, и пара-тройка призраков (эхо в информационной подложке реальности) никого бы не удивила. Моя работа — развеять досаждающие проявления, успокоить местных, закрыть дело и так далее. Настолько рутинно и предсказуемо, что обычно я бы послал офисного мальчика на побегушках, но сегодня утром Энглтон по какой-то причине вызвал меня к себе. «Боб, я бы хотел, чтобы ты сам этим занялся, — сказал он, протягивая мне папку. — Проветришься заодно».
«Но у меня запарка!» — запротестовал я, довольно вяло: духота действовала на нервы, да и вообще я не мастер перечить Энглтону. «Мне еще нужно ответить на запрос предложений по структурированной кабельной системе для новой пристройки к подвалу в Блоке D» (не называйте это склепом, правительство не строит склепов, склепы строит испанская инквизиция) «и просмотреть учебный бюджет Клэр. Может, Питер-Фред съездит? Он уже закончил «Экзорцизм-101», пора бы ему и на выезд…»
«Ерунда! — отрезал Энглтон. — Бумаги можешь взять с собой. Я хочу, чтобы съездил именно ты и посмотрел на это лично».
В его глазах вспыхнул предостерегающий огонек; я такое уже видел. «Ага, щас! — ответил я. — Не так быстро!» Я приподнял бровь в ожидании взрыва.
Энглтон старой школы — настолько старой, что я почти уверен, что видел его физиономию на групповом фото времен войны, когда Прачечная была еще малоизвестным отделом УСО, Управления специальных операций, и занималась оккультной разведкой и контрдемонологией. С тех пор, шестьдесят пять лет назад, он не постарел ни на день — обмотай его бинтами, и он мог бы сыграть в ремейке «Мумии». Ледяные голубые глаза с чуть желтоватыми склерами, кожа, как пергамент, слишком долго пролежавший в пустынном буране, сухая, как кость, и вдвое холоднее льда. А уж смех его я бы предпочел никогда больше не слышать. Но я отвлекся. Суть в том, что у Энглтона, несмотря на (или в дополнение к) статусу почетного офисного монстра, есть чувство юмора. Соотносится оно с весельем примерно так же, как его трупоподобная внешность — с Пэрис Хилтон. Но оно есть. (Сердце у него как у юного мальчика: хранится в раке под гробом, в котором он спит.) И тогда я подумал, что он просто подводит меня к шутке.
Но нет. Он медленно покачал головой. «Не в этот раз, Боб». Огонек в глазах погас, сменившись мертвенно-холодной серьезностью: «Пока будешь там заниматься делом, хочу, чтобы ты взглянул на один из других музейных экспонатов — тот, что не в публичной экспозиции. Объясню позже, когда вернешься. Возьми удостоверение. Когда закончишь с заданием по наряду, скажи уорент-офицеру Гастингсу, что я прислал тебя взглянуть на белого слона в Ангаре 12B».
Чего? Я пару раз моргнул, потом чихнул. «Вы меня опять в какую-то рабочую группу заговорить пытаетесь, да?»
«Ты же знаешь, что такие вопросы задавать не стоит, парень», — проскрежетал он, и я отшатнулся: когда Энглтон хоть слегка раздражен, лучше держаться от него подальше. «Введу в курс дела, когда будешь готов. А пока — марш!»
«Ладно». Я изобразил саркастическое приветствие и потопал обратно в свой кабинет, погруженный в раздумья. Подстава, это очевидно: Энглтон готовит меня к чему-то новенькому. Наверное, к очередной игре в бюрократическую «горячую картошку», проверяя, можно ли подловить какого-нибудь бедолагу (я, как назло, еще и отвечаю за всю IT-инфраструктуру департамента), чтобы взвалить на него ответственность за экзорцизм аэростатов или что-то в этом роде.
Вернемся в настоящее. Вагон замедляет ход. Минуту спустя я понимаю, что мы прибываем на главную станцию — Вулверхэмптон, где мне нужно делать пересадку. Я пихаю чтиво обратно в свою сумку (это роман про частного колдуна по найму в Чикаго — ваши налоги, господа налогоплательщики, работают на вас) и иду к выходу.
Воздух на вокзале бьет меня, как горячая мочалка: влажный, липкий, с легким привкусом солярки. Я выдыхаю, спускаюсь на платформу и стараюсь поменьше двигаться, пока ищу путь до Косфорда. Нахожу нужную платформу: унылая бетонная полоса напротив облупившегося деревянного забора. Рельсы ржавые и заросшие, парочка молодых деревьев пытается колонизировать пути; но висячий телеэкран над головой светится и обещает поезд через десять минут. Я делаю неглубокий вдох и сажусь, инстинктивно вжимаясь в тень. Через пятнадцать минут телеэкран по-прежнему обещает поезд через десять минут; тут звонит мобильник. Это Мо.
«Боб!» — её голос всегда звучит так радостно, когда она произносит мое имя; ума не приложу, как у неё это получается, но меня это всегда подбадривает.
«Мо!» Пауза. «Ты где?»
«Я вернулась в офис! Проторчала почти все утро в хранилище, только что прочла твою эсэмэску…» Ту, где я писал, что уехал на денек в Косфорд. Глубинный архив Прачечной находится в бывшем подземном туннеле, там, где солнце не светит и сотовая связь не берет.
«Понял. Я на платформе, жду опаздывающий поезд. В тени градусов под двести, голуби с неба падают от теплового удара, и пива никто не продаст». (Ну, могли бы, если бы я попросил, но…)
«О, отлично! А когда ты вернешься?»
«Поздно вечером где-то, — с сомнением отвечаю я. — В Косфорде буду, по расписанию» — смотрю на врущее табло — «в половине третьего, и думаю, раньше шести не освобожусь. Потом часа три добираться…»
«Это Энглтон тебя услал? Он ведь, да! — Мо из теплой и пушистой мигом превращается в колючку. — Ты что, не сказал ему, что не можешь? Мы же сегодня с Питом и Сэнди ужинаем!»
Я мысленно делаю кульбит, цепляюсь за краткосрочную память и понимаю, что она права. Ужин на четверых, забронирован столик в новом курдском ресторане в Фулеме. Пит учился с Мо в универе много лет назад, он то ли священник, то ли колдун; Сэнди блондинка, преподает сравнительное религиоведение в средней школе. Мо настаивает, что мы должны поддерживать с ними отношения: иметь друзей с нормальными работами, которые ничего не знают о Прачечной, — это наша терапевтическая доза нормальности, чтобы не уплыть слишком далеко от мейнстрима. «Чёрт». Мне стыдно не столько за себя, сколько за то, что подставил Мо… «Слушай, может, сходишь одна, скажешь, что я подойду попозже — я прямо с вокзала приеду? Или отменим?»
Секунда молчания, потом она вздыхает. «У Сэнди не свободный график, Боб, ей завтра уроки вести. Отменяй ты».
«Но у меня нет их номеров…»
Я блефую, и Мо это знает. «Я тебе их сброшу, Боб. Может, в следующий раз запомнишь?»
Вот дерьмо. Она права: моя вина. «Ладно». Настала моя очередь вздыхать. «Потом отработаю. Может, проведем это время вместе…» — Рельсы начинают вибрировать и скрипеть, я поднимаю голову. «Мой поезд! Увидимся? Пока…»
Поезд до Косфорда почти такой же старый, как Энглтон: двери-купе, деревянные перегородки и высокие сиденья, под задницей зловредно тарахтит проржавевший дизель под единственным вагоном. Кондиционер — открытые окна с решетками. Я изнываю в его печной духоте минут сорок, пока он дребезжит и тарахтит по сельской местности, изрыгая синий дым и машинное масло. По пути я украдкой оставляю свои извинения на голосовой почте Пита и Сэнди. Наконец поезд с астматическим хрипом останавливается у станции, выходящей прямо на территорию авиабазы Королевских ВВС; за воротами виднеется скопление ангаров, а на лужайке снаружи мирно обрастают мхом несколько огромных авиалайнеров и транспортников. С облегчением выдохнув, я иду по дорожке к музейной пристройке и направляюсь в главный выставочный зал.