Сзади раздаётся звук, будто кот размером с автобус взвыл от ярости и презрения к сопернику, осмелившемуся войти на его территорию.

Дядя Фестер (или то, что носит смертную кожу ходячего мертвеца) поднимает пистолет, целясь в лестницу. Моя левая рука выворачивается почти без моего желания, и я толкаю его правую ногу чуть выше лодыжки, пихая изо всех сил в его штаны *не думай, что будет, если коснёшься его плоти*, потому что это было бы так же плохо, как не сбить его с равновесия, пока он целится в Мо…

И он валится поперёк меня.

Эти твари никогда не бывают слишком хороши в координации такой структуры, как опорно-двигательный аппарат млекопитающих: даже когда они за рулём, они пытаются работать с механической коробкой передач, имея опыт только с автоматом. Его пистолет бахает, странно приглушённо бухая, в то время как вой с вершины лестницы нарастает до выносящей зубы высоты и переполняется в оглушающе резкий аккорд, музыку, ломающую шеи.

Дядя Фестер внезапно обмякает, падая на мои ноги. Раздаётся жуткий вздох и запах, о котором я не хочу думать, когда не-жизнь и одушевлённость покидают его.

«Боб?» — Её голос тихий и испуганный.

«Я в порядке\!» — кричу я. «А ты?»

*Пауза*. «Проверю». Она спускается по лестнице, подняв инструмент и приготовив смычок, на лице сосредоточенное, бесстрастное выражение, совершенно не вяжущееся с её голосом. Когда она приближается, я вижу струйку крови, выступающую на кончиках пальцев, где она сжимает гриф цвета слоновой кости. За доверие к таким инструментам всегда приходится платить, и она уже глубоко в минусе в банке жизни, её руки паучьи подёргиваются, когда она обыскивает дом комната за комнатой, убеждаясь, что дядя Фестер был один.

Лоб влажный, меня тошнит. Я тянусь, чтобы подняться и закрыть входную дверь, на случай, если любопытный сосед увидит что-то, что может повредить стоимости его дома, и зрение снова затуманивается. Пытаюсь вытереть лицо, и рука становится красной и липкой. *Странно,* — говорю я себе, *в меня никогда раньше не стреляли*. Затем всё становится очень туманным и далёким на какое-то время.

**4.

ПРОМЕДЛЕНИЕ СМЕРТИ ПОДОБНО**

БОЛЬНИЦЫ — СКУЧНЫЕ МЕСТА: МОЙ СОВЕТ — ИЗБЕГАТЬ ИХ ВСЕМИ СИЛАМИ, если только вы там не работаете. К сожалению, я не всегда хорош в выполнении собственных советов, поэтому провожу три часа в приёмном покое, собирая голову обратно по кусочкам.

На самом деле, я немного преувеличиваю. Это просто ушиб и ссадина на коже головы: но раны головы кровоточат как бешеные, и они хотели убедиться, что у меня нет сотрясения, перелома черепа или субдуральной гематомы. Потом было около миллиона швов-бабочек, и мне сказали, что, возможно, мне больше никогда не придётся снимать бумажный пакет с головы на людях, но это ничего, потому что меня отпустили домой с Мо и милыми людьми из Водопроводчиков, которые выглядят как массовка из «Матрицы».

Нападение одержимого демоном русского с глушителем — случай необычный, но не исключительный в моей работе; с моей стороны было небрежно не заменить амулет или не проверить глазок в двери, прежде чем открывать. Непростительно не заметить, что посыльный Энди прибыл как минимум на полчаса раньше… но в моё оправдание скажу, что я не *ожидал* нападения одержимого демоном русского с глушителем. (По крайней мере, *предполагаю*, что он был русским. Он говорил по-русски, да? У меня есть немного школьного французского: значит, я из Квебека. Таковы опасности индуктивной логики. Это точно была одержимость демоном: вероятно, второго класса, один из мелких ночных кормильцев. Иначе я был бы хуже, чем мёртв.)

Как бы то ни было, суть в том, что такие вещи *просто не делаются*, по крайней мере, без какой-либо степени предупреждения, особенно с тем, кто взял больничный на остаток недели — я чувствую себя откровенно раздражённым. Это *непрофессионально*. Мне просто повезло, что Мо поняла, что что-то не так, и схватила свою скрипку вовремя, чтобы вырубить его. Она, может, и бледная и трясущаяся после — чего-то очень плохого, я догадываюсь — но она боец, и её рефлексы такие, каким моим никогда не быть.

Когда мы возвращаемся домой, наш дом уже кишит призраками. Целая команда Водопроводчиков работает, перепрошивая периметральную защиту и нанося знаки исключения на оконные рамы. Энди сидит за кухонным столом, барабаня пальцами, его дипломат открыт, что делает это официальным: ситуация достаточно серьезна, чтобы вытащить начальство с места. «Боб, Мо, рад вас видеть\!» — Он звучит облегчённо, что тревожно.

«Освободительное Письмо». Я скрещиваю руки.

«Оно тебе не нужно». Энди смотрит на Мо. «Нравится нам это или нет, Боб теперь в деле КЛУБА НОЛЬ. По крайней мере, я предполагаю, что это то, что пришло за вами домой…»

«О Боже», — тяжело говорит она и выдвигает стул. «Боб, я правда не хотела…»

«Поздно, что бы это ни было». Я кривлюсь. Всё ещё чувствую лёгкую тошноту, но это в основном отголоски музыки — не сотрясение, просто немного *погребальной песни* — и мне тоже очень больно за неё. «Энди, что происходит?»

«Энглтон пропал», — говорит он со странной, едва заметной полуулыбкой, будто только что рассказал действительно грязную шутку и гадает, слышали ли вы вообще об извращении, на которое он намекает.

«Энглтон *что*?» — говорит Мо одновременно с тем, как я открываю рот, чтобы сказать то же самое.

«Он пропал. У вас есть какая-то информация… нет, наверное, нет». У него дёргается щека.

Мо тянется через стол и берёт меня за руку. Я почти не замечаю этого.

Энглтон — это просто краеугольный камень нашего департамента. Да, его положение окутано слухами и дезинформацией — для одних он просто ОСОБЫЙ УПОЛНОМОЧЕННЫЙ, занимающийся скучной и эзотерической работой в Анализе оккультных материалов; для других он участвует в оккультном эквиваленте контрразведки: но правда намного страннее. Энглтон на самом деле разговаривает с *Правлением*, которого никто во плоти не видел уже сорок лет. Он точильный камень, который оттачивает лезвие меча, которым, как им кажется, размахивают наши политические хозяева, когда говорят нам, что делать: попросту говоря, он крутой. Он не сердце Прачечной — ни один человек никогда не является незаменимым в любом хорошо управляемом агентстве — но он, вероятно, достаточно важен, чтобы, если он действительно пропал, события стали неприятно захватывающими.

«Что случилось?» — спрашивает Мо.

«Он пропустил сегодня утром совещание. Я пошёл проведать его — его не было в кабинете. Через пару часов я столкнулся с Салли Альварес из Бухгалтерии, и она сказала, что он тоже пропустил встречу. Тогда я начал расспрашивать, и выяснилось, что он не отмечался сегодня утром. Никто не видел его с тех пор, как он вчера вечером ушёл домой». Яркий, хрупкий тон Энди напоминает мне тонкий слой краски, нанесённый, чтобы скрыть зловещие трещины в штукатурке, которые со временем расширяются и смещаются…

«Почему ты не позвонил ему домой?» — спрашивает Мо.

«Потому что в его личном деле нет домашнего телефона\!» — Энди безумно ухмыляется. «Нет и адреса, если уж на то пошло, можете себе представить? В Отделе кадров вообще нет никаких контактных данных\! Только банковский счёт и абонентский ящик для корреспонденции».

«Но это…»

«Нелепо?» — улыбка Энди сползает. «Да, я бы так и сказал, но помните, мы говорим об *Энглтоне*. Вы кто-нибудь видели его вчера?»

Фраза «Да, видел» срывается с губ прежде, чем я успеваю сжать их. Мо бросает на меня испепеляющий взгляд. «Я ничего не скрываю, — говорю я ей. — Нечего скрывать\!»

Энди хватается за это, как за спасательный круг. «Расскажи мне. Всё».

«Особо и *рассказывать*-то нечего». Я откидываюсь на спинку стула. «Я уже шёл домой, но решил заскочить к нему по пути». Хмурюсь, затем морщусь, когда швы-бабочки на лбу говорят мне не быть идиотом. «Дело в том, что на днях… он послал меня в Косфорд посмотреть кое-что в ангаре…»

«Экзорцизм, который пошёл не так», — перебивает Энди.

«Нет, *не* экзорцизм — кое-что другое, в музее. Он обычно показывает, а не рассказывает: хотел, чтобы я увидел это, прежде чем он объяснит. Поэтому я заскочил поговорить с ним, потому что в итоге я так и не добрался до Ангара 12B. Он задвинул мне какую-то чушь про эскадрилью ВВС, которую расформировали в 1964-м, какую-то разведывательную часть, и дал мне несколько ссылок на файлы для изучения на следующей неделе. Эскадрилья 666, сказал он. Да, это было косвенно связано, но никак не поймёшь, что у него на уме, пока не проследишь за хлебными крошками, которые он для тебя разбрасывает — ты же знаешь, какой он, ум извилистый, как у трейдера деривативами. Потом он сказал что-то о том, что хочет, чтобы я замещал его в комитете с кодовым названием, что-то вроде КРОВАВЫЙ БАРОН».

«Чёрт. Во сколько это было?»

«Около двенадцати, двенадцати пятнадцати, думаю. Это было сразу после моей встречи с Ирис и Джо Салливан. А что?»

«Потому что он был на ежемесячном совещании Управления по системам сдерживания пандемий, которое длилось с двух до четырёх, по словам по меньшей мере шести свидетелей». Энди выглядит мрачно. «Что бы ни случилось, это был не ты». Он смотрит на Мо. «Во сколько тебе звонил Борис?»

Она вздрагивает и отдёргивает руку от меня. «Около полудня. А что?»

«Хм. Не сходится». Повисшая над ним тень грозит разразиться миниатюрной грозой. «Ты не сталкивалась с…» — он резко дёргает подбородком через плечо: в прихожей один из Водопроводчиков заново наносит кривую Дхо-Нха на стену транспортиром и рейсфедером, полным коллоидного серебра, — «…с этим до того, как, значит, это не *то*…»

«Чего не то?» — спрашиваю я.

Энди делает глубокий вдох.

«Энглтон пропал, работа преследует людей домой, а русские пытаются вернуть мертвецов в «тайник». Знаешь старую поговорку: дважды — совпадение, трижды — вражеские происки? Что ж, сейчас я думаю, она применима…»

«*Наш* гость был русским?» — Мо подаётся вперёд.

«Не знаю». Энди выглядит упрямо. «Ты поняла, чего он хотел?»

«Он всё время спрашивал что-то, — вставляю я. — По крайней мере, на двух разных языках, ни на одном из которых я не говорю».

«О, великолепно», — бормочет он. Потягиваясь, качает головой. «День пока что дерьмовый, будет и долгим. Не думаю, что есть шанс на чашечку чая?»

«Конечно — для тебя могу порекомендовать специальные травяные чаи, аконит и волчеягодник, хотя, если настаиваешь, могу заварить «Тетли»…»

«Чай «Тетли» подойдёт». Сарказм Мо пролетает мимо него, что является последним предупреждением, что Энди почти готов сдаться. Пора немного сбавить обороты, может быть, если он заслуживает.

«Я сделаю», — говорю я, вставая. «Итак, дай-ка подумать… Борис ведёт какую-то операцию под кодовым названием КРОВАВЫЙ БАРОН, которая связана с чем-то, происходящим в Амстердаме, для чего потребовалась Мо, и…»

Они оба качают мне головами. «Нет, нет», — говорит Энди, и:

«Амстердам был КЛУБОМ НОЛЬ, — говорит Мо. — Это побочное шоу, и… ты принёс письмо?» Энди достаёт конверт. Она кладёт его в карман. «Спасибо».

«Вообще-то всё сводится к ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ», — тяжело говорит Энди. «Остальные операции — побочные проекты; КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ — вот где всё начинается».

«Да ну?» — небрежно спрашиваю я, хотя эти слова посылают холодок по спине.

«Да». Он невесело смеётся. «Похоже, мы могли работать, исходя из некоторых ошибочных оперативных предположений, — добавляет он. — Ситуация, кажется, ухудшается…»

— --

ОПЕРАЦИЯ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ — ЭТО КОДОВОЕ НАЗВАНИЕ КОНЦА СВЕТА.

Вы, наверное, заметили, что у нас с Мо нет детей. У нас даже нет кота, утешительного приза перегруженных городских представителей среднего класса. На это есть причина. Стали бы вы заводить детей, если бы точно знали, что через пару лет вам, возможно, придётся перерезать им глотки ради их же блага?

Мы, люди, живём на дне тонкой лужицы кислородно-азотного пара, прилипшей к поверхности средней каменистой планеты, которая вращается вокруг ничем не примечательной звезды в космосе, являющемся одним из многих. Мы не одиноки. Есть другие существа в других вселенных, других космологиях, которые мыслят, путешествуют и исследуют. И есть пришельцы в бездонных глубинах океанов, и обитатели в красной горячей тьме и давлении верхней мантии, которые страннее ваших самых цветистых галлюцинаций. Они пугающе могущественны, наследники тысячелетий технологической цивилизации; они строили звездолёты и открывали врата времени, когда ваши предки и мои колотили друг друга по голове камнями, решая вечный приматский спор о том, у кого член больше.

Но Глубоководные и Хтонии — пыль под ногами древних рас, так же как и мы, нахальные кузены бонобо. Древние расы… древни. Предположительно, они колонизировали нашу планету ещё в докембрийскую эру. Но не утруждайте себя поисками их реликвий — континенты с тех пор поднимались и опускались, сама атмосфера изменила плотность и состав, луна вращается втрое дальше, и, короче говоря, они ушли.

Но древние расы — пыль под многоугольными придатками мёртвых богов, которые…

Вы перестали читать абзаца два назад, да? Признайтесь: вам скучно. Так что я просто перейду к сути: у нас большая проблема. Масштабы проблемы определяются вычислительной плотностью и геометрией. Магия — это раздел прикладной математики, в конце концов, и когда вы обрабатываете информацию, вы создаёте волны в платонической ультраструктуре реальности, которые могут усиливаться и подпитывать…

Если говорить прямо, на этой планете слишком много людей. Более шести миллиардов приматов. И *мы думаем слишком громко*. Наш мозг — это нейрокомпьютеры, невероятно сложные. Чем больше наблюдателей, тем больше квантовых странностей наблюдается и тем больше несоответствий проникает в нашу реальность. Странность уже выходит на макроуровень — и выходила десятилетиями, как вам мог бы сказать любой последователь Форта. Очень скоро мы пересечём критический порог, который, в сочетании с продолжающимся дрейфом нашей солнечной системы через звёздное соседство, где само пространство истончено, сделает вероятным то, что некоторые спящие агентства пошевелятся в своём многовековом сне и заметят нас.