Я поднимаюсь на ноги, понурив голову. «Лучше не станет».

«Нет».

«Я чувствую себя дерьмово».

«Нет, Боб, тебе нужно поспать».

«Я дерьмо».

«Тебе нужно поспать. Иди в постель».

«Как скажешь».

Я иду за ней наверх. Сегодня был отстой, а завтра, вполне возможно, будет ещё хуже — но это может и подождать.

2. ПЕРСТ УКАЗУЮЩИЙ

Я РАБОТАЮ В НЕПРИМЕТНОМ ОФИСЕ В ЦЕНТРАЛЬНОМ ЛОНДОНЕ, к югу от реки и востоку от солнца — точнее сказать не могу — расположенном над рядом магазинов. Это временное пристанище для нашего департамента, и официально оно называется Новая Пристройка, вероятно, потому что возвели её в 1964-м. Состоит она из трёх этажей безликого бетона шестидесятых, наваленных друг на друга над универмагом C&A и парочкой других скучных магазинов на главной улице, словно плохая химическая завивка на бабушкиной голове; раньше она принадлежала Почтовому ведомству, в те времена. И ничего из того, что вы видите снаружи через окна, на самом деле там нет.

Погода сегодня столь же неприятна, как и вчера, если не хуже — душно и влажно, достаточно тепло, чтобы раздражать, но недостаточно жарко, чтобы предприятия раскошелились на кондиционеры — и к каждому моему вдоху примешивается застоявшийся запах выхлопных газов и бродящего собачьего дерьма. Осы жужжат вокруг переполненных уличных мусорок, когда я ныряю в служебный вход универмага, затем протискиваюсь сквозь фанерную дверь с надписью ТОЛЬКО ДЛЯ ТЕХОБСЛУЖИВАНИЯ ЗДАНИЯ и вверх по бетонной лестнице с облупившимися линолеумными ступенями. (Много людей проходит через эту дверь каждый день, и они не очень-то похожи на сотрудников магазина, но по какой-то причине никто этого не замечает. Или, точнее, они *не могут* заметить.)

Наверху лестницы ещё одна дверь. Эта уже посолиднее. Защитные чары заставляют мою кожу ползти, а по руке бегут иголочки, когда я толкаю её, но они признают во мне своего, за что я им глубоко благодарен. (Пару лет назад одна банда отморозков решила пойти на таран и украсть офисные компьютеры. О, как же они обломались…)

Я вразвалочку подхожу к ресепшену. «Мне сегодня ничего не передавали?» — спрашиваю Риту.

Рита, которая примерно на год младше моей матери и примерно так же матерински заботлива, как железная дева, с медным удивлением таращится на меня. «Ирис сказала, что хочет тебя видеть, если ты сегодня объявишься!» — объявляет она. «Ты что, на больничном или как?»

«Нет, но, может быть, я заразный».

«Иди ты». Она возвращается к своему браузеру, отшивая меня, и я делаю глубокий вдох и направляюсь в кабинет Ирис.

Ирис — моя (как бы точнее описать наши отношения? Персона из Порлока? Морлок?) последняя по счёту линейная руководительница. У меня их получается примерно по одной в год. Так было не всегда: но Энди перевели в Исследовательский отдел, а до него Харриет и Бриджит, гм, надолго выбыли из строя. Они схлестнулись с Энглтоном и проиграли, по-крупному. В последнее время я вообще-то работаю непосредственно на Энглтона, но Энглтон не числится менеджером в нашей оргструктуре; он ОСОБЫЙ УПОЛНОМОЧЕННЫЙ, а ОСОБЫЕ УПОЛНОМОЧЕННЫЕ слишком важны, чтобы обременять их скучными административными обязанностями вроде надзора за оценкой эффективности сотрудников. Так что, хотя я работаю на него, у меня должен быть фактический руководитель, которому я отчитываюсь, по крайней мере теоретически, и вот тут в игру вступает Ирис. Она занимается моим взаимодействием с Отделом кадров, Бухгалтерией и прочими административными вопросами. Она не знает всего, что я делаю, но знает, что я работаю на Энглтона, и её работа — быть моим номинальным менеджером. И она в этом хороша.

Дверь её кабинета приоткрыта, когда я сворачиваю за угол между приёмной и кофе-станцией: она из тех руководителей, которые с радостью пожертвуют отдельным кабинетом с окном ради внутреннего, позволяющего ей держать руку на пульсе всех, кто входит и выходит из её маленького феодального владения, что должно вам кое-что сказать. Её подход описывается одним из тех неправильных глаголов, свойственных бюрократии: если она вам нравится, она — внимательная, если нет — параноидальная.

«Вы хотели меня видеть, шеф».

Ирис машет мне на стул напротив своего стола. Она откинулась назад, закинув ноги на стол, и зажала трубку между ухом и плечом, бессознательно кивая в такт ритму рассказа невидимого собеседника.

«Да, понимаю. Можете использовать его кабинет, думаю. Когда?.. Через полчаса? Отлично, спасибо. Да, и вам тоже. Пока». Она кладёт трубку, затем нажимает на своём аппарате кнопку перевода на голосовую почту. «Как ты себя чувствуешь, Боб?» — Она выглядит озабоченной.

«Как дерьмо». Я не вижу необходимости — или возможности — притворяться. «Пришёл, потому что нужно подать отчёт».

«Ты уверен, что это разумно?» — Она поднимает подведённую бровь. «Я ведь читала тебе лекцию о презентеизме, помнишь?»

Благослови её Господь, читала: она первый менеджер, который объяснил мне простыми словами, что будет очень недовольна, если застукает меня за отлыниванием от работы под предлогом болезни. (Это же Прачечная; тебя не уволят за то, что ты позвонил и сказал, что болеешь, на самом деле, тебя *вообще нельзя уволить*: всё, что они могут сделать, — это навесить на тебя скучную работу. В свой первый год я как-то раз взял две недели отгулов, просто чтобы попробовать — в итоге вернулся на работу, потому что мне надоело считать треснувшую плитку на стене в ванной. Мы всё ещё поддерживаем эту бесконечную фикцию, что мы такие же, как любой другой госдеп, помешанные на точном учёте рабочего времени, но это неправда: в Прачечной мы работаем иначе. И Ирис тоже, и, к счастью, она это *признаёт*.)

Я киваю.

«Отлично, — говорит она бойко, с акцентом настолько чистым, что могла бы работать диктором на BBC. — Итак». Пауза. «Что-то пошло не так вчера, и тебе нужно подать отчёт. Хочешь ввести меня в курс? Чтобы я знала, чего ожидать?»

*Чтобы я знала, чего ожидать* на языке Ирис означает *чтобы я могла прикрыть твою задницу*.

«Ага… Я накосячил на рутинном выездном задании от Энглтона». Глубокий вдох. «Один погибший гражданский, при свидетелях — к счастью, единственный прямой очевидец уже подписан под Третью статью». (Третья статья Закона о государственной тайне, регулирующая нашу деятельность, сама по себе засекречена на уровне «Совершенно секретно» согласно условиям Второй статьи, что делает знание о ней неавторизованными лицами преступлением — и мы пресекаем это со всей жестокостью.)

«Я должен заполнить отчёт R60, а потом Оперативный надзор будет рулить процессом. Вероятно, будет расследование. Меня могут отстранить на время его проведения». Как ни странно, говорить об этом с Ирис гораздо легче, чем с Мо.

Ирис несколько секунд смотрит на меня. «Ох ты, бедняга». Кивает сама себе. «Было плохо?»

«Было *глупо*, — говорю я сквозь зубы. — Глупо, глупо. Если бы я заметил канал запутывания между фюзеляжем и панелью управления или поставил защиту на оба артефакта одновременно, этого бы не случилось. И если бы она открыла дверь на пять секунд раньше или позже, тоже бы… чёрт. Если бы мне сказали, для чего использовали этот фюзеляж, я бы не…» Я замолкаю.

«Прибереги это для Аудиторов, — устало говорит Ирис. Она убирает ноги в ботинках со стола, затем подаётся вперёд. — Тот звонок, который я только что приняла, был от твоего куратора, Боб. Думаю, тебе стоит пойти налить себе чашечку чая или кофе, чего пожелаешь, а потом идти и ждать в своём кабинете. Рабочий день на сегодня отменяется, и если я застану тебя за заполнением табеля или ответами на запросы техподдержки, я лично выпровожу тебя пинками, ясно? Иди, поиграй в игры на Фейсбуке или что-то такое. Я приведу твоего куратора и посижу с вами, пока ты будешь заполнять отчёт R60, чтобы у тебя был свидетель. Если, по-твоему, она будет тебя доставать, дай мне знать, я разберусь. А потом…» — она глубоко вздыхает, — «я оформлю тебе больничный на две недели. Ты не обязан его брать, я имею в виду, я не могу тебя *заставить*, чёрт возьми, может, ты лучше займёшься лёгкой административной работой и подшивкой документов, чем сидеть дома или съездить на недельку в Йорк — это моё предложение — но тебе давно пора притормозить, и я прослежу, чтобы ты это сделал».

«Но Энглтон…»

«Предоставь его мне, — жизнерадостно говорит она, улыбаясь так, что видны зубы. — Он сделает, как я скажу».

*Ого*.

Прежде чем я успеваю открыть рот и вставить туда ногу, она добавляет: «Работа Энглтона — наводить тебя на врага, Боб, а моя работа — не дать тебе сломаться. Я отношусь к своей работе серьёзно. Если я скажу Энглтону отступить, он отступит».

*Ого*. Я как-то не смотрел на это с такой стороны. Мне удаётся кивнуть, затем закрыть рот.

«Почему?» — спрашиваю я.

«Несчастные случаи со смертельным исходом никогда не имеют единственной причины, — говорит она мне, — они случаются в конце целой серии ошибок. Что расследование собирается выяснить — как далеко тянется эта цепочка? И я скажу тебе прямо сейчас: она началась ещё до того, как Энглтон вчера отправил тебя на это задание. Но пока что мне лучше не продолжать. Иди за кофе: у нас обоих впереди тяжёлое утро».

— --

Я СИЖУ В СВОЁМ КАБИНЕТЕ, ДРОЖА НАД ОСТЫВАЮЩЕЙ КРУЖКОЙ кофе и читая *The Register*, когда моя дверь открывается без стука. Поднимаю взгляд: это Ирис, что неудивительно, но другой посетитель… «Джо!» — говорю я, вставая. «Сколько лет, сколько зим!»

«Недостаточно долго, при данных обстоятельствах», — говорит она с лёгким подёргиванием. Джо — сокращённо от Джозефина, как в детектив-инспектор Джозефина Салливан, бывшая из Милтон-Кинс, но теперь работающая на нас в Оперативном надзоре. (Это моя вина; с другой стороны, она вообще жива после всей истории с ОПЕРАЦИЕЙ СКОРПИОНИЙ ВЗОР, так что, думаю, эти два факта друг друга компенсируют.) Выглядит немного как Энни Леннокс, если бы та сделала вторую карьеру вышибалой в ночном клубе. «Как ты?»

«Плохо». Оглядываю горы бумаг, запертый сейф для документов, обклеенный карикатурами из *Дилберта*,сувенирный дартс для офисных кубиков с изображением лица премьер-министра вместо яблочка. «Э-э, я не ждал тебя».

Ирис бросает на Джо косой взгляд: «Вы знакомы?»

«Да». Джо отвечает ей тем же. «Но это не повлияет на меня».

«Ты здесь, чтобы снять с меня показания?» — спрашиваю я.

«Да». На мгновение Джо выглядит измождённой. «Боб, во что ты ввязался?»

«Я принесу ещё один стул». Ирис ловит мой взгляд и выразительно качает головой, выходя за дверь.

«В неприятности. Давно ты работаешь на Оскар-Оскар?»

Джо садится на скрипучий стул без подлокотников и открывает свой дипломат. «Два года уже, — тихо говорит она. — Пожалуйста, скажи мне до того, как мы начнём, пока мы не под присягой, ты сделал это не нарочно?»

Качаю головой. «Клянусь здоровьем и надеюсь сдохнуть, это была честная ошибка».

«Ладно». Глубокий вдох. «Я здесь только чтобы заполнить с тобой бумаги и задать вопросы. Если будет принято решение о проведении расследования, я заявлю о конфликте интересов и отстранюсь. Тебя это устраивает?»

На мгновение среди мрака и страха вспыхивает благодарность. «Честно».

Ирис возвращается, проталкивая в дверь ещё один шаткий офисный стул. (Я ценю это. Большинство моих предыдущих менеджеров послали бы подчинённого сделать это за них; реально впрягаться и делать дело было ниже их достоинства. Я всё ещё делаю заметки о стиле Ирис, хотя прямо сейчас моя карьера не выглядит особенно многообещающей.)

«Вы готовы начать?» — спрашивает Джо.

Киваю.

Джо достаёт блокнот, диктофон, затем своё служебное удостоверение. Она поднимает его, и мой взгляд приковывается к нему, с нарастающей, пронзающей болью во лбу, будто между ушами поселился рой пчёл. «Властью, данной мне именем государства, клятвой служения, которую ты принёс под страхом смерти своей души, я связываю тебя говорить правду, только правду и ничего, кроме правды».

Не *прошу* и не *приказываю*, а *связываю*. Язык распухает, будто у меня аллергическая реакция. Я кое-как киваю.

«Назовите своё имя, звание и дату рождения».

Чувствую, как шевелятся губы, и слышу голос, произносящий это. Ирис внимательно смотрит на меня, её выражение трудно прочесть. Всё в порядке: я чувствую себя комфортно онемевшим. Хочу сказать ей, но мой голос сейчас никак не связан с моим разумом.

«Вчера утром, четырнадцатого июня, вы встречались с Особым уполномоченным Энглтоном в его кабинете. Опишите встречу».

Забавно, я и не знал, что могу запомнить столько деталей. Но гейс вытаскивает это из меня в течение полутора часов, и к концу Джо кривится и морщится, пока её рука паучьими перебежками заполняет страницы отчётного блокнота, стенографируя дословно — я не единственный, чьи мышцы не подчиняются мне, пока действует поле отчёта.

Наконец она снова переводит дыхание. «Есть ли что-то, что вы хотели бы добавить к протоколу?» — спрашивает она, переворачивая новую страницу.

Мой рот снова открывается почти без моего желания: «Да. Мне очень жаль». Челюсть захлопывается слышным *щелчком*.

Она сочувственно кивает: «Да, полагаю, это так». Закрывает блокнот с отчётом с дёрганьем, произносит: «Отчёт окончен», и выключает диктофон.

Ирис обмякает. Мгновение спустя я делаю то же самое, затем Джо присоединяется к нам. Защитные чары на обложке её папки R60 и диктофоне светятся почти так же ярко, как зачарованная приборная панель в Ангаре Шесть. «Ч-что теперь будет?» — спрашиваю я. Горло саднит.

Джо смотрит на Ирис, которая снова поднимает ту бровь — ту, что может заставить замолчать комитеты или напугать демонов до подчинения.

«Я отвезу это в Оскар-Оскар и сделаю копии под печатью. Одна идёт в Отдел кадров» — я стараюсь не морщиться — «одна — Аудиторам, и одна — в Отдел внутренних расследований. Все остальные участники инцидента проходят через ту же процедуру. Внутренние следователи собирают расшифровки — и спецзаключение коронера о жертве — и передают в Комитет по инцидентам, который расследует и устанавливает причину события».