«Конечно, господин\! Принесите чашу\!» — визжит она через плечо. Голый прислужник выступает вперёд, неся огромный серебряный кубок: он полон того, что, я почти уверен, является красным вином, и пахнет изумительно. Ирис принимает его и подносит к моему лицу. Я жадно хлюпаю, проливая больше, чем попадает в рот. Оно густое и сладкое, как тони портвейн, но также согревающее, как будто в нём растворён след имбиря или перца чили. «Именем Нечестивого я приказываю тебе прекратить пить», — говорит она.

Я на мгновение застываю, остро осознавая, что хочу продолжать, но — *она не прикажет развязать меня, если не будет думать, что я буду ей подчиняться*, — понимаю я. И я очень, *очень* хочу, чтобы меня развязали. Я чувствую кормильцев повсюду вокруг нас, рассеянных по почве вокруг склепа, делающих то, что у них получается лучше всего: питающихся в темноте, пожирающих и разлагающих, и овладевающих материальными формами, которые обычно им недоступны. Скоро они завладеют своими иссохшими оболочками и пойдут искать более фешенебельное жильё. Я не хочу быть привязанным и беспомощным, когда это случится…

Очевидно, Ирис принимает мою нерешительность за подчинение. Она поворачивается к своей аудитории: *«Пожиратель Душ подчиняется\!»* — кричит она. «Первое испытание\!»

Она поворачивается обратно ко мне, торжествующая и счастливая. «Что бы ты хотел, чтобы я сделала, чтобы ускорить открытие пути?» — спрашивает она.

«Развяжи меня». Я слегка дёргаю верёвки. «Развяжи меня». Моя правая рука чувствуется неправильно, но левая — тоже, они обе слушаются меня, но кажутся странно отдалёнными. *Сахар в крови, наверное, упал,* — говорю я себе. *Или в том вине есть градус*.

Неправильный ответ. Ирис качает головой. Но она всё ещё улыбается. «Не сейчас, — говорит она. — Не до завершения обряда подчинения». *Обряда подчинения? О-о*.

«Обряд *завершён*, — говорю я ей, надеясь, что она купится. — Кровь и вино…»

«Не думаю». Она остро смотрит на меня, и я вижу что-то зеленоватое, отражённое в её глазах. *Что-то позади меня?* Она поворачивается обратно к своему алтарю, прежде чем я успеваю сообразить, идёт к передней части своей паствы. «Принесите мне жертву, чистую сердцем и душой\!» — кричит она.

И тогда начинается настоящее шоу ужасов.

— --

ОНИ КУЛЬТИСТЫ. ХУЖЕ: ОНИ БРАТСТВО ЧЁРНОГО ФАРАОНА, ненавидимые и преследуемые везде, где они предстают перед ужаснувшимся взором обычных людей.

Почему?

Есть порочная и зловещая легенда, дошедшая до нас из древней истории: легенда о кровавом навете. Это регулярная, повторяющаяся клевета, которая эхом разносится сквозь века, бросаемая в аутсайдеров, когда требуется предлог для погрома или другой формы массовой резни. Кровавый навет — это шёпот, говорящий, что чужаки приносят в жертву младенцев и пьют их кровь. Есть варианты: младенцев крадут из добропорядочных христианских семей, кровь запекают в хлеб, младенцы — это их собственное инцестуозное отродье из тел их собственных дочерей. Ни одно украшательство не является слишком гнусным или гротескным, чтобы не найти своё место в кровавом навете. Чаще всего жертвами становятся евреи, но его использовали против многих других групп — катаров, зороастрийцев, кулаков, коммунистов, кого угодно. Римляне регулярно использовали его против ранних христиан, и, без сомнения, украли его у кого-то другого. Его происхождение теряется в древности, но единственная цель кровавого навета — мотивировать тех, кто в него верит, сказать: «Эти люди не такие, как мы, и нам нужно убить их, *сейчас*».

Я всегда думал, что это всё, что нужно.

Но теперь я знаю лучше; я стал свидетелем истока кровавой легенды и видел её практикующих в действии.

И я всё ещё в их руках.

**16.

ПОЖИРАТЕЛЬ ДУШ**

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ, НЕСКОЛЬКО ВЫШЕ МОЕЙ ГОЛОВЫ, ВОТ ЧТО ПРОИСХОДИТ, КОГДА РИТУАЛ ИРИС ДОСТИГАЕТ ЗАВЕРШЕНИЯ:

Бенджамин расхаживает вокруг Часовни Древнего и Почётного Ордена Колесных Мастеров, раздувая ноздри, чтобы вдохнуть сладкий летний ночной воздух, тяжёлый от пыльцы и сладкий от запаха свежескошенного сена.

Бенджамин — мягкий, обходительный консультант по управлению долгами из Эппинга, и у него всё очень хорошо, спасибо. Он занимается по полчаса каждое утро в тренажёрном зале под своим комфортабельным офисом; затем идёт на работу, где помогает компаниям, попавшим в беду, находить способы и средства улучшить свои методы удержания денежных средств. Вечера он проводит, организуя общественные мероприятия под эгидой своей местной церкви (которую соседи считают слегка странной, но в целом дружелюбной и услужливой), а иногда, по выходным, играет в церковной команде по пейнтболу.

Эппинг — одна остановка от станции Баркинг, и именно так соседи подумали бы о нём, если бы могли видеть его сейчас, в чёрном плаще члена совсем другого Ордена, с оружием, стреляющим чем-то посущественнее, чем краска.

Григорий, напротив, совсем не мягкий. Григорий — агрессивный молодой головорез из трущоб Нижнего Новгорода, рождённый в год распада Советского Союза и выросший полудикарем среди руин лесной и сталелитейной промышленности. Призванный в российскую армию в восемнадцать лет и подвергнутый двенадцати месяцам жестокой подготовки, он проявил недюжинные способности к вырезанию ваххабитских партизан в холмах Кадарской зоны во время дагестанской войны. Уже намеченный к повышению до сержанта, он был вместо этого зачислен в Спецгруппу «В» («Вымпел»), подразделение специальных операций ФСБ, где его обучили немецкому, арабскому и шестнадцати различным способам задушить человека его собственными кишками.

Григорий не играет в пейнтбол; Григорий убивает людей.

Вот Григорий, ползущий бесшумно сквозь кусты, стараясь не наступать ни на какую ветку, которая могла бы хрустнуть, и не потревожить лиственные кусты, которые могли бы зашелестеть в темноте. Он регулярно останавливается, бросая взгляды в стороны, чтобы сохранять ситуационную осведомлённость и позиционирование относительно своих товарищей, не слишком вырываясь вперёд и не отставая от линии наступления. Радиосвязью они не пользуются; редких вспышек красного светодиодного фонарика или уханья лесной неясыти более чем достаточно. Григорий замирает перед открытым пространством парковки перед часовней, ожидая, пока охранник завершит обход. В ожидании он перепроверяет свой арбалет. Ложе сделано из чёрной смолы, и лук оснащён множеством блоков. Это охотничий арбалет, тонко настроенный для охоты на ту дичь, которая стреляет в ответ очередями; он абсолютно бесшумен и мечет болт с цианистым наконечником, способный пробить пять сантиметров кевларовой брони.

Вот Бенджамин, тихо шагающий вокруг часовни. Бенджамин — хороший часовой. Его не раз заставали врасплох соперники по пейнтболу, поэтому он достаточно опытен в засадах, вглядываясь в темноту напряжёнными, привыкшими к ночи глазами. Он хорошо экипирован, его плащ скрывает небольшое состояние в камуфлированной броне; к поясу пристёгнут маленький пейджер. Он вибрирует каждые десять секунд, и если он не нажмёт кнопку на нём в течение следующих десяти секунд, завоет сирена, достаточно громкая, чтобы разбудить мёртвых. И он взвинчен коктейлем из провигила и кристаллического метамфетамина, бодрствует и компульсивно насторожен. Всевышний тщательно проинструктировал Службу безопасности. Угроза враждебного вторжения этой ночью очень реальна, и Бенджамин держит свой автоматический дробовик АА-12 наизготовку, указательный палец напряжённо лежит рядом со спусковой скобой.

Григорий и Бенджамин не так уж несоизмеримы, как могло бы показаться при поверхностном сравнении. Лейтенант Григория тщательно спланировал операцию по поиску и уничтожению гнезда культистов, защищаемых жестокими, но дилетантскими убийцами. А начальник службы безопасности Ирис проинструктировал часовых быть начеку в случае попытки проникновения элитного подразделения спецназа, приданного секретному отделу министерства внутренних дел.

Но, как сейчас предстоит обнаружить Григорию и Бенджамину, обоих проинструктировали на неверную миссию.

Бенджамин замирает в тени декоративного контрфорса у одного угла часовни и вглядывается в темноту за ней. Там низкие кусты и ряд покрытых лишайником надгробий, некоторые из них клонятся к неглубокой впадине в земле, где ива царит над кругом буков. Он принюхивается. Сегодня в воздухе есть что-то — что-то помимо цветочных эманаций, бьющих ключом от бурно совокупляющейся растительности, что-то помимо привкуса спор плесени, дрейфующих от срезанной лужайки у дороги. Его глаза сужаются. Что-то в кустах *не так*.

Его пейджер вибрирует. Он вглядывается в темноту, напрягаясь и поднимая тяжёлый дробовик, и пытается шагнуть правой ногой вперёд, в стрелковую стойку.

Его ботинок застрял…

Григорий приседает в темноте за пьяно накренившимся надгробием. Его ноздри раздуваются. Земля здесь пахнет *плохо*, так, что напоминает ему о братской могиле у безымянной деревни близ Рахаты в горах над Ботлихом. Сырая земля, дождливые холмы и сезон смерти сделали саму почву прогорклой, заставляя тошную землю угрожать извергнуть своих подопечных. После недели дежурства там ему пришлось заказывать новую пару ботинок: как он ни тер их и ни полировал, он не мог вывести вонь смерти из старых.

Григорий хмурится и поднимает арбалет, целясь в контрфорс справа от часовни, где, он уверен, через несколько секунд появится часовой. Его обзор частично заслоняет надгробие, поэтому он пытается сдвинуть левую ногу на несколько сантиметров в сторону.

Его ботинок отказывается сдвигаться.

Тем временем, по другую сторону стены часовни, Бенджамин хлопает по пейджеру, отключая его, затем снова пытается поднять правую ногу, освобождая её от корня или проволоки, за которую он зацепился. Левое колено почти подкашивается. Что-то зацепилось за его правую лодыжку. Молча ругаясь, он смотрит вниз.

Ноздри Григория расширяются от запаха гнили, плесени и сырости. Он слегка меняет стойку, когда земля под правой ногой становится мягче. Под ногами слабая вибрация. *У них что, землетрясения в Англии?* Когда-то так было в горах близ Ботлиха — но вибрация усиливается. Он косится в сторону и видит, как земля волнуется.

Как ни странно, ни один колокол не звонит — ни в этой часовне, ни в какой-либо другой.

Бенджамин видит, как что-то шевелится в рыхлой почве под ногами. Надпочечники впрыскивают, пульс учащается: он сбрасывает ружьё с плеча и разворачивает его, со всей силы ударяя прикладом по белой ползучей твари внизу, думая *змея*…

Вторая рука, менее скелетированная, чем первая, пробивается сквозь почву и хватается за тактический ремень дробовика.

Нервы Григория звенят, когда он видит, как волны земли расходятся безмолвно вокруг часовни: он не суеверен, но он служит в роте Спецгруппы «В», приданной для поддержки операций КГБ, и это, блядь, *кладбище* в, блядь, *полночь*. Он опускает арбалет, поднимая левую руку к матрёшечному амулету, висящему на горле, как раз в тот момент, когда земля под ним вздымается и костлявая когтистая лапа пробивается сквозь траву под ним и тянется к его шее.

— --

ГРУЗОВИК ОККУЛЬТУСА МЧИТСЯ ПО АВТОМАГИСТРАЛИ М3 НА ЮГ, В ТЕМНОТЕ.

У майора Барнса мобильник приклеен к уху. Он бессознательно кивает. Затем поворачивается, глядя на Энглтона и Мо в задней части кабины. «Доктор Энглтон, доктор О'Брайен, у нас есть точка».

Мо мгновенно садится. «Да?»

«Только что звонил Джеймсон из штаба — Дорожное агентство выдало регистрационные данные машины Ирис Карпентер. Агентство магистралей сообщает, что она направлялась сюда сегодня вечером и свернула на А322 на развязке три. Камеры ANPR на том участке не работают, но, глядя на эту карту — что Бруквудское кладбище вам подсказывает?»

«Бруквуд». Энглтон поднимает бровь. «Да. Продолжайте».

«Я жду, когда…» — телефон майора снова звонит. «Простите». Он щёлкает крышкой. «Да?» Он энергично кивает. «Да, да… Согласен. Да. Свяжитесь с диспетчерской полиции Суррея и спросите, могут ли они обеспечить прикрытие с воздуха. Пусть отправят машину с приёмником нисходящей линии к главному входу на Семетери-Пейлс, у нас нет полицейского приёмника… нет, нет, но если группа быстрого реагирования на дежурстве, пусть выдвигаются туда. Да, я даю разрешение». Барнс смотрит на Энглтона, который склоняет голову. «Я в ОККУЛЬТУСе с группой Хоу; пусть треть взвода немедленно выдвигается, думаю, нам понадобится вся возможная поддержка. Есть ли покрытие «Скорпионьего Взора» — ладно, это было слишком оптимистично. Мы должны быть у ворот через пятнадцать минут. Пусть полиция перекроет все дороги, ведущие туда и обратно — «Гарденс», «Авеню де Каньи», да, и остальные — скажите им, что это террористический инцидент».

Когда он наконец вешает трубку, он выглядит усталым. «Вы слышали?» — спрашивает он.

Мо смотрит на него. «Это кладбище. Да?»

«Бруквуд — это не просто *кладбище*, — сообщает ей Энглтон. — Это лондонский некрополь, крупнейшее кладбище в Западной Европе. Восемь тысяч акров и более четверти миллиона могил».

До неё доходит. Её глаза расширяются. «Они планируют призывание. Вы думаете, это смертная магия?»

«На что это похоже? Много места, никаких соседей в пределах слышимости, много сырого топлива для некроманта, голова и кровавые кости». Энглтон смотрит на Барнса. «Вы пытались звонить в офис кладбища?»

«Гордон уже пробовал. Далбайер на автоответчике».

«Десять к одному, что в сторожке никого нет. Или если есть, то он один из них».

«И у нас восемь тысяч акров для прочёсывания, и никакого видеонаблюдения, не говоря уже о «Скорпионьем Взоре»». Выражение лица Барнса кислое. «Ни слежки, ни возможности выцелить и уничтожить — группа быстрого реагирования лучше подсуетятся, иначе они нам головы снимут на блюдечке».

«Что бы вы предпочли?» — тихо спрашивает Энглтон, его голос почти теряется в шуме дороги.

«Если бы у нас было *время*…» — Барнс кривится. «Мне жаль, Мо. Я не могу позволить себе бросать жизни на ветер, бездумно идя за Бобом, прежде чем мы будем готовы».