- Понятно, - сказал Глюкоза. - А есть среди этих твоих пятидесяти четырёх способов такой, как насрать в ботинок?

- Есть. Технология номер пятнадцать.

- А перделка с дистанционным управлением есть?

- Перделки нет, пержу я обычно в рупор.

- Можно, я почитаю? - сказал Витя, тоже поэт. - В тему, - добавил он и начал нервно, не дожидаясь согласия окружающих:

Он вдруг резко оборвал чтение и потянулся к едва пригубленному стакану.

- Поэт должен жить хорошо, - хмуро произнес он. - Идеальное государство поэтов и вообще людей творческих - это когда у тебя «ягуар» последней модели, личный шофер, коньяк, красивая женщина...

- Витя, заткнись, пожалуйста, пока бутылкой по лбу не отоварили, - не дал ему домечтать Маузер. - Мир должен быть полуголодным, только это состояние обеспечивает творческую активность.

- Слушай, а не твои орлы протаскивали через Думу законопроект о минимальной потребительской корзине? - спросил Маузера Феликс Компотов-старший, услышав фразу про полуголодный мир. - Мы с мужиками охреневали, когда читали. По нему любой российский мужчина должен обходиться пятью парами трусов в течение двух лет, одной майкой - в год, одним свитером - в пять лет, одними брюками - в четыре года, четырьмя парами ботинок - в пять лет, а верхнюю одежду менять в девять лет раз. Женщине же необходимы пять пар трусов и шесть колготок на два года, два бюстгальтера на три года, одна юбка и одно платье на пять лет.

- Не понимаю, при чём тут это? Жирным можно быть как меняя каждый день по паре ботинок, так и нося весь год единственные трусы. «Жирный» - это состояние, а не форма. Я хочу организовать общественное движение «Идущие на» - движение против литературы для жирных. Против всяких там Марининых, Тополей и Незнанских, Аксёновых, Сорокиных, Ерофеевых... Все они отожрались на читательском интересе, профессионально засирают людям мозги, уводят их с дороги борьбы в гнилое болото конформизма. Мы их книги будем жечь на кострах на всех площадях страны.

Витя слушал его внимательно, потом сказал: - Я - Иванов, натуральный русский, из самых простых Иванов. Не из тех, которые с ударением на втором слоге, все эти занудствующие интеллигенты с «Явлениями Христа народу», семиотикой и «Бронепоездом», к счастью, не помню номер.

- Три шестьдесят два дробь четыре двенадцать, - шутя, подсказал Глюкоза.

- Наверное, - согласился Витя. - А ты, Маузер, ты же натуральный еврей, почему же ты против зажравшихся буржуев выступаешь? Вы же, евреи, народ богатый. Получается, ты против своих идёшь?

- Мои «свои» - это ты, это Вовка Гандельсман, это Геша Григорьев, это Борька Рыжий, это любой поэт, если он, конечно, не «Евтушенко» в собирательном смысле этого протухшего имени. А те, кто правит литературным балом, все эти нобели, букеры, антибукеры и прочие хреновы приживалы, - это, Витя, для меня не свои - чужие. Я принципиально против любых кумиров. Вот ты, Витя, ты когда-то был поклонником Боба Дилана, битлов, роллингов, цеппелинов. Тех ребят, чьи песни и музыка влияли на души твоего поколения. И что в результате? Кумиры наварили на поклонниках деньги, зажрались, стали богатыми, а те, для которых эти песни сделались откровением, чем-то вроде Евангелия или Бхагаватгиты, сейчас или наркоманы, или бомжи, или просто давно подохли...

- Подохли, - грустно сказал Глюкоза. - Стасик, мой сосед по первой коммунальной квартире, на трещотке играл в джазе на Таракановке, у него магнитофон тогда был единственный на всю нашу Прядильную улицу, всё у него было - и Чеби Чекер, и «Эй, мамбо», и битлы. По ночам они с друзьями джаз и буги на костях записывали. Короче, помер Стасик, шёл мимо стройки пьяный, видит, ведро вара на костре греется, ну, этого, которым трубы обмазывают, так он непонятно за каким хреном взял ведро и домой его припёр, в коммуналку. А ночью дело было, свет в коридоре Стасик включать не стал, чтобы, значит, не разбудить соседей, а там, на полу, поперек всего коридора дядя Петя лежал Майоров, сосед Стасика, спал. Дядя Петя, когда пьяный, всегда в коридоре спал, потому что жена его, тётя Таня, дядю Петю пьяного в комнату не пускала. Стасик в темноте-то об дядю Петю-то и споткнулся. А у Стасика же в руке ведро. Вот весь вар у Стасика из ведра и на пол. Ну а утром Стасикова жена Тамарка по нужде пошла в туалет, из комнаты выходит и видит - спит её супруг бездыханным сном, мордой в смоле утопший. А рядом дядя Петя храпит. Их потом с дядей Петей от пола чем только не отдирали, одного живого, а другого, то есть Стасика, - мёртвого, вечная ему память. Потому что дядя Петя лежал в смоле ртом-то кверху, а Стасик, наоборот, ртом вниз - оттого он и помер, что захлебнулся.

- Да, - сказал Александр Маузер, выслушав его печальный рассказ. - Великая трагедия всех праведников и пророков состоит в том, что общество востребует их в какой-то определённый момент истории. Потом они, увы, уже не нужны. То есть потом их изучают как явление культуры, но не как властителей дум и генераторов общественного движения. Я вот, например, когда на Красной площади публично обоссал Мавзолей, то мне рукоплескали толпы студентов и интуристов. И по телевидению меня показывали, по НТВ, и в газете «Аргументы и факты» интервью со мной было. Про меня даже Зюганов в Думе матерными словами высказался: «Эту гадину, посмевшую посягнуть на главную святыню народа, давно пора утопить в сортире».

- Да, приятель, навёл ты шороху, - сказал Феликс Компотов-старший. - Это тебе не два пальца обсосать, Мавзолей-то.

- Вспомним Галича, Солженицына, - продолжал Маузер вдохновенно. - Современное поколение одних просто не знает, к другим относится исключительно как к предметам археологии, не принимая их во внимание ни на грош. Отсюда-то вся беда политизированной беллетристики - в том, что она заранее не ориентирует себя на времена будущие. Вернее, так: она считает, что гнусное настоящее будет тянуться вечно. Возможно, в этом есть особый провидческий смысл - так думать. Мы не знаем, что будет со всеми нами через пятьдесят лет. Возможно, грядёт утопия, возможно, новый прекрасный мир, как у Хаксли. Поэтому нужно не политизировать своё творчество, а наоборот - аполитизировать, выносить себя за скобки любой системы, если её точит червь духовного загнивания...

Маузер вдруг замолк и устало опустил голову. Вдохновение его оставило. Словно мячик, продырявленный хулиганом, он обмяк и опустился на ящик. Глаза его уже не светились, а тоскливо оглядывали компанию. Он словно искал кого-то, но этот кто-то надёжно спрятался среди фасов, профилей и затылков выпивающих и закусывающих людей.

- Устал, - сказал он, встретившись взглядом с Витей. - Гриша... Петя... Сережа... - Губы его вяло перебирали список мужских имен и почему-то не находили правильного.

- Витя, - подсказал ему Витя.

- Витя, налей мне водки.

- Саша, но ты же...

- Водки! Я сказал - водки!!!

И, не дожидаясь ответа, он взял чей-то недопитый стакан и махом опрокинул его в себя. Затем встал и нараспев произнёс:

- Если кто отвергает Квинтия, тот да усядется гадить рядом с ослом.

После этого походкой патриция, покидающего отвергнувшее его собрание, Маузер последовал к выходу.

За Маузером грохнула дверь, но ещё долго все сидели, не шелохнувшись, лишь на солёной губе начальника, когда он открывал рот, дрожало кальмарье щупальце.