Конечно же, я села не в ту маршрутку.

Мне вообще было без разницы, в какую садиться, лишь бы уехать от этих двоих…

Сил не было их слушать. Гады!

Меня аж трясет всю от возмущения.

Устраиваюсь в конце маршрутки — на самом дальнем сиденье. Мне везет, достается место у окна. Отворачиваюсь от остальных пассажиров и смотрю на улицу.

Кусаю губы, чтобы не расплакаться. Никому не хочу показывать, как расстроена.

Может, я дура? Или понятия у меня дурные? Но я сообразить не могу, что должно быть в голове у людей, когда они берутся вершить чужую судьбу без спроса. Будто я какая-то кукла, которую можно дергать за ниточки: туда пошла, это сказала, с этим поговорила. Всю жизнь решали за меня — сначала мама, теперь эти… Герои.

Я просила их за меня с дядей общаться? Умоляла о помощи, валялась в ногах? Нет же! Сама бы справилась как-нибудь. Может, не идеально, но по-своему. По-честному. Поступила бы куда-то еще, тем более отлично, что оказалась бы подальше от этих…

И они не смогли бы дальше портить мне жить.

Может быть, они еще и должной меня считают за то, что помогли с поступлением? Прямо вижу, как ждут от меня слезной благодарности. Особенно Арам — наверняка уже представляет, как я падаю перед ним на колени с криками: «Благодарствую покорнейше, спаситель мой!»

Что до Артура…

Это его «Я люблю тебя» больно резануло по нервам.

Скальпелем по живому. По еще не зажившей ране.

Вот так просто взял и сказал, словно это какая-то мелочь, которую можно бросить между делом. «Привет, кофе будешь? Кстати, я люблю тебя».

Первый раз в жизни мне говорят эти слова, не считая родителей, конечно.

И кто это делает?

Артур?!

Тот самый Артур, который смотрел на меня сверху вниз в школе. Который вертел мной, как вздумается. Который…

Да он же трахнул меня исключительно назло брату! Может, даже не хотел, учитывая, как потом себя повел. И в лицо заявил, чтобы я шла Араму докладывала.

Фу!

Нет, я бы поняла, если бы он признался мне в любви там в вип-комнате, где мы с ним…

Я ждала этого! В моем романтичном мозгу эти два события очень даже сочетались.

Думала, он поднимет меня после того, как прекратит мучить своим членом, скажет что-то из разряда: «Настенька, ты самая лучшая девочка на свете. Прости за грубость!»

Да, наверное, я и правда дура. Наивная кретинка, которая все еще верит в сказки, если я правда хоть на секунду допускала такой вариант в голове.

И теперь это его: «Я люблю тебя!»

Зачем? Почему? Неужели он думал, я поверю?

От всей этой ситуации тошнота подкатывает к горлу. Запах в маршрутке откровенно раздражает, такое ощущение, что тут бензин разлили, и от этого ощущения никуда не деться. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, терплю.

Еще две остановки, и я выйду, пересяду на трамвай.

А все же в голове не укладывается, как Артур смеет произносить слово «любовь», когда сделал Алиску беременной? Какой же лицемер! В одной постели с ней, а признается мне.

Это даже не смешно — это жалко.

Неужели он думает, что у меня настолько пусто в голове, что я на это поведусь? Или для него это нормально — развлекаться с одной, а «любить» другую?

Но ведь было же что-то… Что-то настоящее между нами. Или мне только казалось?

А если бы… если бы не было этой беременности? Если бы Алиска не ждала от него ребенка?

Да не будь у Алиски ребенка, я бы, наверное, выслушала Артура. Ведь двести раз приходил.

Дала бы шанс объясниться. Потому что я до сих пор не понимаю, зачем он так жестоко повел себя со мной в випке. Чего ожидал? Чего хотел добиться тем унижением? Ведь он практически размазал меня по плинтусу.

Может быть, я даже дождалась бы извинений.

Думаю об этом, и самой становится смешно.

Тихонько фыркаю, чтобы пассажиры маршрутки не услышали.

Да кто я такая, чтобы великий Артур передо мной извинялся? Не по чину какой-то там Насте требовать извинений от самого Артура. Он же пуп земли, центр вселенной. Небось, считает, что одним своим «я люблю тебя» уже делает мне одолжение.

И Арам туда же.

Ишь ты, плебейка Настя, смеешь нос воротить от нас таких расчудесных.

Чуть надвое меня не разорвали на той остановке.

Сжимаю телефон в кармане, борясь с желанием написать Артуру что-нибудь едкое и злое. Давно подмывает, если честно.

Или наоборот — взять и спросить, какого черта он признался мне в любви? Это такая издевка? Почему сейчас? После того как повел себя со мной, как с грязью.

Разве любимых унижают? Разве спят с подругами любимых?

Нет, нет и нет. Все это могло прийти только в воспаленные головы Григорянов.

Наконец я выбираюсь из маршрутки, собираюсь топать на трамвайную остановку. Морщусь из-за порыва осеннего ветра.

В этот момент телефон пиликает сообщением.

Хватаю, проверяю — не Григоряны ли с нового номера. Они могут.

Но сообщение от Алиски: «Можешь, пожалуйста, сходить со мной к врачу? Я одна боюсь!»

Замираю прямо на тротуаре, не дойдя до трамвайной остановки метров двадцать.

Чувствую, как внутри все скручивается в тугой узел. Хочется швырнуть телефон об асфальт. Вот она — настоящая ирония. Идти с ней к врачу, чтобы проверить ребенка от парня, который только что признался мне в любви.

Но сквозь злость и обиду пробивается что-то еще. Жалость? Сочувствие? Понимание?

Хоть и зла на Алиску ужасно за то, что она спала с моим Артуром, а все равно очень понимаю ее страх.

Так, стоп. Моим Артуром? С каких это пор он мой? Нет, совсем он не мой, и никогда им не будет. Не после того, что совершил. Такое, вообще-то, не прощается!

А все-таки это страшно — вот так залететь в восемнадцать.

Когда ни кола, ни двора, ни мамы, которая поддержит.

А учитывая наши с Алиской отрицательные резус-факторы… Перспектив у подруги фиг да нифига.

Она коза, конечно, и до хорошего друга ей далеко, но в такую минуту она, наверное, все же заслуживает немного поддержки. Я ж не свинья, в отличие от некоторых. И без разницы, кем меня считают Григоряны.

А еще, не скрою, мне хочется как-то убедиться, что она вправду беременная. Я ведь ей фактически на слово поверила.

Вздыхаю и печатаю ответ: «Во сколько идти?»

Я не могу бросить Алису в такой момент, даже если хочется придушить собственными руками.

* * *

Через два часа мы с Алиской сидим у кабинета УЗИ.

Я вижу, как она нервничает, стараюсь поддержать как могу:

— Это ведь просто УЗИ, ничего такого, хватит ерзать на банкетке.

Но Алиска не успокаивается, то и дело посматривает по сторонам. Такое ощущение, что она украла ребенка, запихала его себе в живот, и это вот-вот обнаружат.

Наконец из кабинета показывается симпатичный врач-УЗИст. Лет тридцать, не больше, еще даже без очков, и в черных волосах ни единого седого волоска. Однако ж он — мужчина. Мне бы было дико некомфортно.

Но Алиске, похоже, нормально. С другой стороны, раз ее не смущают собственные розовые волосы, почему врач-мужчина должен смущать.

Она подскакивает с места, идет к двери.

— А можно она со мной? — спрашивает Алиса, показывая на меня.

— Зачем? — врач ведет бровью.

Алиса поясняет:

— Группа поддержки. Страшно…

Для врача это тоже не является аргументом, потому что недоумение так и не сходит с его лица.

И все же он говорит:

— Да пожалуйста. Хоть всю семью в следующий раз приводите, лишь бы работать не мешали.

Мы проходим.

Я скромненько сажусь в углу и усиленно делаю вид, что меня здесь вовсе нет. Это несложно, ведь в кабинете УЗИ темень.

Алиса ложится на кушетку, оголяет низ живота, как ей велит врач.

Очень скоро он ведет аппаратом УЗИ по ее животу, что-то там для себя отмечает.

И внезапно это происходит…

Звук.

Ух… Ух… Ух…

Как сова ночью в лесу, честное слово, очень говорливая, к тому же.

Но это не сова.

— Слышите? — спрашивает доктор. — Это бьется сердце вашего ребенка.

— У него уже бьется сердце? — Алиска, кажется, в шоке. — Он же еще мелкий совсем!

— Плоду шесть недель, — сообщает врач деловито. — К этому моменту у него уже активно бьется сердце, если все хорошо. А у вас все хорошо, показатели в норме.

— А можно я запишу на диктофон?

— Да пожалуйста. — Он невозмутимо пожимает плечами.

Алиска берет телефон, который лежал у нее возле подушки, нажимает на кнопку и записывает биение сердца малыша.

— Класс, спасибо! — Она светится счастьем. — Вечером включу отцу ребенка.

Подруга этими словами будто тараном бьет меня в грудь.

Они до сих пор общаются?!

Артур мне в любви признается, а она собралась его радовать записью бьющегося сердечка.

И он, может, даже порадуется! Ведь Настя, нехорошая такая, его отвергла.

От всей этой ситуации мне становится по-настоящему дурно.

Резко подскакиваю, готовая бежать в туалет. Однако вскоре понимаю — не добегу! Благо в кабинете УЗИ есть раковина, и я бросаюсь туда. Изрыгаю из себя пустоту и желчь, ведь ничего с утра не ела. Мне нечем рвать, но меня отчаянно рвет.

— Девушка, ну нельзя же так! — ругает меня врач. — А вы часом сами не беременны?

— Она точно не беременная, она еще девочка, — отвечает за меня Алиса.

Девочка, ага…