Генерал Мансфельд опустил зрительную трубу. Смотреть было не на что. Он проиграл этот бой, и теперь нужно спасать армию, выводить её из-под удара, чтобы минимизировать потери. Он потерял полки правого фланга, сейчас их солдаты бегут в лагерь, а их ловят эти чёртовы татары. На левом же всё складывалось не так печально, однако о том, чтобы одержать там верх на вражеской пехотой, пускай и сильно измотанной атаками на крепкие шведские и наёмных роты, не могло быть и речи. Кавалерийская рубка шла вяло, московиты ещё пытались прорваться, но без прежнего огня, понимая, что лишь сковывают шведскую кавалерию, не давая ей ударить в другом месте. И с этой задачей они справлялись отлично.

Упландский полковник вернулся из лагеря с теми рейтарами и хакапелитами, кого сумел снова поставить в строй. Всё же он был достаточно опытен и смог вернуть многих. Вот только слишком поздно. Вернулись и московитские союзники, разбитые свежей конницей Скопина. Кидать их снова в бой даже против уставших от постоянных атак врагов Мансфельд не рискнул бы.

— Герцог Одоевский, — велел он командиру союзников, — уводите своих людей в лагерь. Вы будете нашей последней линией обороны, если герцог Скопин решит атаковать.

А в том, что этот безумный московит атакует, Мансфельд не сомневался.

Одоевский кивнул в ответ и убрался в лагерь вместе со своими потрёпанными конными дворянами.

— Господа, — обратился Мансфельд к капитанам рейтарских эскадронов, — вам придётся потрудиться. Нужно прикрыть пехоту, пока она будет выходить их боя.

Работа не слишком почётная, однако нужная, пускай и в самом деле тяжёлая. Но делать её придётся и командиры рейтарских эскадронов это понимали.

— Готовьте своих людей, господа, — велел им Мансфельд, — через четверть часа я велю трубить отступление по всему фронту.

Вот тогда-то эта самая тяжкая работа и начнётся.