- Тогда чего ты от него хочешь? – спросил я.

Ее губы раздвинулись в омерзительной улыбке – горькая, сердитая гримаса, в которой не было и следа радости.

- Я заберу его с собой.

- Он не твой, - прошептал я.

Она откинула голову и захохотала:

- Конечно же, мой.

Тихий звук шагов заставил меня обернуться. Чималли встал со своей циновки и теперь шел к дверному проему с широкой радостной улыбкой на лице. Я ощутил горечь во рту. Мальчик ходил вдоль защитных границ, отчаянно пытаясь выбраться за их пределы. Но мои знаки еще держались.

Я повернулся к той, от которой исходила большая опасность, - к призрачной матери:

- Тебе не дано иметь детей.

- Больше нет, - прошипела она, бросаясь на меня с выставленными вперед когтями, чтобы вырвать сердце; границы дрогнули, но устояли. – Он мой, жрец. Думаешь, я бросаю слова на ветер?

- Ты мертва. У тебя ничего нет.

- Я отдала жизнь, чтобы привести его в этот мир, - сказала призрачная матерь. – Я истекала кровью на тростниковой циновке, пока во мне не осталось ни капли, но он выжил. Я победила. Дай мне забрать его.

Сердце замерло у меня в груди:

- Его родители - Шоко и Яотль.

Она снова рассмеялась:

- Яотль да. Но Шоко бесплодна. Они решили обмануть меня, заставили зачать ребенка, а потом выдали за своего.

Я встал и подошел поближе, чтобы посмотреть ей в глаза:

- Кем ты была при жизни? – прошептал я.

- Рабыней в этом доме.

Она больше не пыталась напасть, но я не позволил заморочить себя. В ее глазах по-прежнему плескался нечеловеческий голод.

- Чималли мой.

- Он не твой, Ненетль, - произнес чей-то голос.

Я повернулся и увидел в дверном проеме Шоко. От ее лица веяло холодом.

- Думала, смерть остановит меня? – спросила матерь.

Глаза Шоко ничего не выражали:

- Я надеялась, что да. Но, похоже, потаскухам вроде тебя не хватает достоинства умереть.

- Ты убила меня. Думаешь, я не знаю, что за зелье ты мне давала? Думаешь, я ничего не поняла?

Она снова зашипела и бросилась вперед, но не к Чималли, а на Шоко. Я ожидал этого и сорвался с места как раз вовремя, чтобы принять на себя ее вес. Ее пальцы оставили глубокие царапины на моих руках, тело охватила жгучая боль.

- Тебе здесь не место, - сказал я, все еще пытаясь понять, что произошло. – Тебя отравили. Ты не умерла в родах.

- Дурак.

Я не видел ничего, кроме ее глаз – синих, налитых кровью и по-прежнему источающих невыносимый голод, который ночь за ночью заставлял ее возвращаться к Чималли.

- Ее зелье не убило меня. Оно ослабило меня на время родов, и этого оказалось достаточно. Так что она победила.

- Тебе здесь не место, - повторил я.

- Пусти меня.

Я безжалостно удерживал ее, чувствуя, что мои мускулы вот-вот сдадут. Внутри меня пела боль, она требовала, чтобы я признал ее, но я не уступал.

- Ты родила его, но это не значит, что ты можешь забрать его в смерть.

- Она убила меня, - прошипела матерь.

- Я знаю, - ответил я, все еще пытаясь осознать всю чудовищность того, что сотворила Шоко. – Но ты правда думаешь, что Чималли может отправиться с тобой туда, где ты обитаешь?

- Он мой сын, - она отвернулась и едва не всхлипнула. – Они соврали ему, сказали, что его родители – великий воин и благородная дама. Что оба его родителя по-прежнему живы. И он поверил им. Он вырастет и по-прежнему будет верить им. Он не знает обо мне.

- Посмотри, - мягко произнес я. – Посмотри на него, Ненетль.

Как бы далеко ни ушла женщина по имени Ненетль, что-то в моем голосе все же дотянулось до нее. Она повернулась и посмотрела на стоявшего рядом со мной мальчика с впавшими глазами. Он умоляюще тянул к ней руки. Но на его лице не было любви. Там вообще ничего не было.

- Там, куда ты его заберешь, он не вырастет. Он будет таять до тех пор, пока от него не останутся лишь кожа да кости, затем только кости, а затем ничего не останется. Он не будет играть с игрушками. Он не будет бегать по двору.

- Нет, - едва слышно ответила она. – Я его мать. Я знаю, что для него лучше. Я не позволю забыть себя.

- Он никогда не станет воином или жрецом, ты никогда не сможешь им гордиться. Он никогда не поцелует тебя и не скажет, как сильно он тебя любит. В загробном мире нет любви.

- Нет, - прорыдала она. – Пожалуйста, нет…

- Он не вырастет, - тихо повторил я. – Ты так мало любишь его, что желаешь ему такой судьбы?

Ненетль не ответила.

- Они не расплатились, - наконец сказала она. – Они ничем не поступились. У них есть любимое дитя, и все прекрасно. Никаких сожалений.

- Значит, речь не о любви, - отозвался я. – Ты говоришь о мести и ненависти. Вот чем ты стала?

Она повернула ко мне лицо – лик смерти, череп, проступающий под полупрозрачной кожей:

- Нет. Не стала. Не стала. Не стала же?

Это была мольба запутавшейся, растерянной девочки. Я не ответил. Борясь с тошнотой, которая нахлынула на меня, едва я коснулся ее плоти, я положил руку ей на плечо:

- Прости. Но это не ответ.

Ненетль посмотрела на сына, затем на Шоко, которая наблюдала за ней с бесстрастным лицом.

- Если ты хочешь, чтобы она ушла, - обратился я к Шоко, - тебе придется дать обещание. Расскажи ребенку, кто на самом деле его мать.

- И что я убила ее?

Ни один мускул не дрогнул на ее лицо. Они с Яотлем стоили друг друга.

- Нет. Но позволь Чималли почтить родную мать.

Шоко повернулась к ребенку, затем снова к призрачной матери.

- Хорошо, - сдавленно проговорила она. - Я скажу ему, когда он подрастет.

Ненетль молчала. Наконец она шагнула вперед, проходя сквозь ослабевшие границы, как нож сквозь человеческую кожу, и опустилась на колени рядом с Чималли. Она взяла его руки в свои и заглянула в запавшие глаза. Затем бережно отвела его к спальной циновке и помогла лечь.

- Прости.

Она стала таять, исчезая на глазах, и вместе с ней уходили темнота и холод.

Вскоре в комнате остался лишь Чималли, который свернулся клубочком на циновке и уже засыпал. Аура загробного мира никуда не делась, она по-прежнему липла к его рукам и ступням. Она сохранится до самой его смерти. Я подумал, как-то он будет жить, и решил, что от меня тут ничего не зависит.

Что же касается Шоко…

Она смотрела на меня с той же непреклонностью, что и раньше:

- Ну и что дальше? Арестуешь меня? Но доказательств нет. Тело Ненетль сгорело четыре года назад.

- Я не судья, - ответил я.

- И все же ты судишь. Она была потаскухой. Мечтала стать хозяйкой дома… Будто обычная рабыня способна подняться так высоко. В сердце Яотля есть место только для меня.

В ее глазах тоже плескался голод, хотя и не такой, как у Ненетль.

- Но ты использовала ее, - сказал я. – И ты заплатишь.

- После смерти. Ерунда.

- Нет. Ты уже платишь. Ты любишь Яотля, хотя и знаешь, как он поступил, чтобы зачать Чималли?

- Это я его уговорила. У нас есть ребенок, живой ребенок. Яотль любит меня.

- Ты так в этом уверена? Он ведь знает, что ты сделала.

Она отпрянула, и я понял, что попал в точку. Между ней и Яотлем стояла тьма. Он боялся ее из-за того, что она сначала задумала, а затем воплотила в жизнь. Только Чималли удерживал их вместе.

- Мы счастливы, - сказала она, но ее глаза говорили мне, что она врет и знает об этом.

Я улыбнулся:

- Что ж, наслаждайтесь своим счастьем, - и я вышел из комнаты.

Когда я вышел из дома и направился к своему храму, было темно: луна уже зашла, звезды спрятались за тучами. Но я не боялся темноты, потому что утром она развеется.

Я уходил прочь, оставляя за спиной дом Яотля и затаившуюся в нем тьму, и надеялся, что никогда больше туда не вернусь.