Полянка, расчищенная посреди заросшего орешником овражка, едва-едва вмещала экскурсионную группу. Гид – молодая женщина, жена одного из работавших в заповеднике лесников – дождалась, пока туристы выстроятся полукругом, и хорошо поставленным голосом начала сотни раз повторенную ею историю:

– По данным геологической экспертизы, камни представляют собой гранито-гнейсы с вкраплениями граната, что, как кто-то из вас, возможно, знает, совершенно нетипично для нашего региона. В частности, состав этой породы совсем не похож на гранит, добываемый на ближайшем к нам месторождении в Осередце. Нечто подобное можно найти только в нескольких тысячах километров к северу, и наиболее вероятной выглядит версия, что именно оттуда камни были доставлены, но с какой целью – неясно. На человеческое участие косвенно указывает и тот факт, что все камни имеют одинаковый материал, но разные размеры – то есть налицо отбор по составу, чего не могло бы быть если, к примеру, гранитные обломки были оставлены отступающим ледником. В общей сложности обнаружено одиннадцать разных по размеру камней, самый маленький весит около пятидесяти килограмм, вес самого крупного около двухсот – но, конечно, никто их не взвешивал, так что это приблизительные оценки.

Гид сделала паузу и улыбнулась, обводя взглядом лица туристов.

– Разумеется, существуют местные легенды относительно появления этих камней. Если вы ознакомились со стендами у главного корпуса, то знаете, что наш заповедник является закрытой территорией вот уже почти четыреста лет. Изначально это были царские корабельные леса, позже – охотничьи угодья одной из княжеских фамилий, так что природа здесь несколько веков остаётся практически в нетронутом виде. Впрочем, появление Чёртовых камней, как считается, связано с куда более давними временами. По одной версии, в древности здесь находилось языческое капище – если проверить расположение камней по компасу, то можно обнаружить, что самый большой своим заострённым концом указывает точно на север. Возможно, когда-то это был алтарь, на котором совершались жертвоприношения. По другой версии, камни отмечают место, где легендарный атаман Кудеяр спрятал один из своих кладов; как аргумент в пользу этой теории приводился тот факт, что в заповеднике есть еще и Кудеярово урочище, считавшееся станом ватаги. Однако недавние археологические исследования показали, что, хотя на месте урочища действительно когда-то было укреплённое поселение, относится оно к третьему-четвёртому векам, и основали его либо скифы, либо сарматы.

Кое-кто из молодых людей усмехнулся при словах о кладе, а одна из девушек, стоявшая ближе остальных к огромному, вросшему в землю гранитному обломку, робко шагнула в сторону от него.

– Есть также и вариации этих двух предположений, некоторые даже бытуют в качестве сказок в фольклоре нашего региона – например, сказка про спор казака с чёртом, в которой именно чёрт приносит с севера гранитную глыбу, но, не дотащив до назначенного места, роняет и раскалывает её. Или нескольких сказок про колдунов и колдуний, которых сказители неизменно поселяли в окрестных лесах. В более поздних легендах называются даже конкретные имена, например, Аксинья, «егерьска жонка». Согласно этой версии, в супругу здешнего лесника влюбился хозяин соседнего имения и, чтобы извести её мужа, подстроил дело так, что тот попал в рекрутский набор. Лесник ушёл в армию, вскоре началась война и, спустя некоторое время, Аксинья получила известие о гибели мужа. Тогда барин начал склонять её к сожительству, но та, зная, кто виновен в смерти супруга, сказала, что раньше камень в лесу вырастет, чем она станет любовницей злодея. Говорят, что барин прибег к услугам колдуна, и тот по воздуху перенёс гранитную глыбу в середину бора, но прежде, чем камень коснулся земли, в него ударила молния и расколола на части – так он не «вырос» в лесу, а самого барина в ту же ночь черти будто бы вынесли прямо в каминную трубу. Интересно в этой легенде то, что все действующие лица явно имеют некие реальные прототипы. К примеру, музей заповедника располагается в главном доме бывшей усадьбы Бомаров и, видимо, один из представителей этого рода выведен в истории как тот самый барин-злодей. Возле домика егеря, представляющего собой памятник архитектуры середины прошлого столетия, есть большая поляна под названием Аксиньин луг, где сейчас расположена пасека заповедника. Даже место, где жил колдун, легенда определяет очень точно – на Гнилой яме. Такая яма действительно есть недалеко от соседней железнодорожной станции. По данным историков, на месте тамошнего болота прежде располагался постоялый двор, который обслуживал путников на почтовом тракте. С появлением железной дороги тракт забросили, а под постоялым двором, как предполагается, забили родники, затопив всю низину, и заставив людей переселиться оттуда.

– Врут бабушкины сказки, – иронично заметил кто-то из экскурсантов.

– Как знать, – с загадочной улыбкой откликнулась гид.

* * *

Ещё звучало в ушах у неё короткое, резкое: «Лоб!» – а Аксинья всё не верила. Не верила, что вот так просто, из-за какой-то затерявшейся бумаги, могла враз перемениться жизнь человека. Не верила, что это её Богдан, всегда такой весёлый и статный, спускается с крыльца в накинутой на плечи шинели, с выбритым лбом, враз какой-то посеревший и осунувшийся – и силится улыбнуться, увидев их. Старушка-мать, крохотная, сгорбленная, цеплялась за руку невестки, едва удерживаясь на подкашивающихся ногах, и даже маленький Потап перестал хныкать, тёмными глазёнками уставившись на мать из своего свёртка. У Аксиньи дрожали губы, она прикусила нижнюю – лишь бы не зареветь в голос.

– Во флот, – ответил на невысказанный вопрос жены бывший лесник, и увидел, как в любимых глазах что-то потухло, потонуло в безысходной тоске. – Не горюй, смугляночка моя… Нас аж одиннадцать человек берут, разом, все здешние – будем друг за друга. Сдюжим. Не горюй!

Он ещё что-то говорил, а в виске Аксиньи билась нервной жилкой единственная мысль: десять лет. Семь в действительной службе и потом ещё три года в запасе – так пояснил сердитый писарь, остановленный ею и согласившийся ответить на все расспросы только после перекочевавшего из рук в руки гривенника. Это если не война. А если война – как уж случится. Пока не навоюются.

Дни потекли серой мутной пеленой. Среди бесконечного ожидания, будто всполохи молний, всплывали в памяти отдельные события. Как, к примеру, приезжал в лесную сторожку старый граф и, старательно отводя глаза, завёл было речь о том, что, дескать, нанимал-то он в егеря мужа, а разве сможет баба, да мужскую работу…

Аксинья смогла. Стрелять её Богдан выучил давно – в лесной глуши всегда пригодится, от зверя так точно, а то и от лихого человека – да и, прожив с мужем два года в похожей на миниатюрный замок сторожке, женщина теперь не хуже него знала егерскую науку. Смуглая, гибкая, в тулупчике, треухе и толстых рукавицах, она напоминала цыганёнка; закинув на плечо ружьё и положив в сумку краюху хлеба, Аксинья на весь день уходила в лес, оставив сынишку свекрови. Солнце ли, дождь, снег – работа ждать не станет, а доброта барская только на том и держится, что «егерьска жонка» свою службу знает.

Несколько раз наведывался в сторожку и молодой барич. В отличие от отца, он глаз не отводил, да и руки не сдерживал, а уж на обещания был щедр. С его слов выходило, что у Бомаров всюду родственники и свойственники, чуть не через одного им обязанные, и стоит лишь ему слово сказать, как немедленно вернут из солдатской доли Богдана. А ты, солдатка, будь поласковее, глядишь – и шепну, кому следует. Кончилось бы дело бедою, но однажды в один из таких наездов вошла в сторожку свекровь и, не задумываясь, кто там – граф ли, сам ли государь-император – вытянула прощелыгу по спине суковатой клюкой. С тех пор барич не показывался, а Аксинья всё ждала, что не сегодня, так завтра, выставят их вон, пустят по миру. Ждала, дрожала, пока старушка не сказала невестке с насмешкой:

– Как же, сознается он кому, что его бабка выпорола и из дому выставила!

Когда же пришли вести о войне, Аксинья и вовсе забыла про всё на свете. Снова ждала, снова дрожала, пока издалека, со свинцово-серых вод северного моря, не долетела весть о том, что в сражении за Уланд корвет «Летучий» пошёл ко дну со всем экипажем.

* * *

Мелкие волны вскарабкивались на бока гранитных глыб и снова откатывались, создавая непрерывный монотонный рокот. Наполовину обвалившаяся стена бастиона возвышалась почти у самой линии прибоя тяжёлой гнетущей громадой – облицованная гранитом, она сама походила на серовато-красный валун. Позади брошенных укреплений, в просторном дворе с когда-то аккуратной площадкой тренировочного плаца, стояли несколько человек, молча рассматривавшие ряды одинаковых крестов, выстроившиеся, словно солдатские шеренги.

– Который? – тихо спросил седой, но ещё крепкий мужчина в штатском платье. Офицер в иностранном мундире было замешкался, но стоявший по другую руку от спрашивавшего бородач уверенно указал рукой на один из крестов:

– Этот, ваше благородие.

Бородач, как и трое его товарищей, был одет в изношенные лохмотья, в которых лишь с большим трудом можно было угадать матросскую форму. Два года плена – тех, кто уцелел после боя, полумёртвыми снимали с холодных уландских камней – истрепали и бушлат, и брюки, и бескозырку, но на чёрной её ленте всё ещё были видны, хоть и сильно выцветшие, буквы: «Летучий».

Седовласый помолчал, глядя на крест, выбеленный известью. Потом вдруг повернулся к матросу:

– Вы бывали в Соборе?

Бородатый непонимающе замигал, но затем, сообразив, утвердительно кивнул.

– Мы в Тихой гавани стояли, рукой подать.

– И доски, значит, видели?

Матрос неуверенно пожал плечами:

– Те, что за погибших в море? Видели, конечно, ваше благородие.

Мужчина как-то отстранённо продолжал:

– Знаете, сын мне писал, уже из плена. Вот ведь, запомнилось почему-то про эти самые доски: мол, всюду там, где офицеры – поимённо, а где матросы – «и низших чинов столько-то душ». Хотел, когда вернётся, храм построить, и непременно в нём кенотаф – за всех, кто погиб на «Летучем». Поимённо. А теперь его имя – в Соборе, на тех самых досках…

Бородач открыл было рот, но снова закрыл, так ничего и не сказав. Иностранный офицер терпеливо ждал, отстранённо глядя вдаль, где у горизонта серое море сливалось с таким же серым, низким небом.

– Храм я не потяну, – вдруг сказал седой. – Но хоть кенотаф.

* * *

Гроза всё набирала и набирала силу. Кряхтели кряжистые дубы, вековые сосны со скрипом и стоном раскачивались, жалуясь друг другу на шальной ветер – а тот налетал то слева, то справа, ломал ветви, сбрасывал на землю листья и хвою, сбивал птичьи гнёзда. Попрятались по норам перепуганные звери, в чащобе сбились на укромных полянках обезумевшие от страха олени. Крупные капли дождя то вставали стеной, барабаня по земле, то вдруг стлались параллельно ей, жаля лицо и руки. Четверо мужчин в измазанных тулупах силились вытолкать из грязи просёлка тяжело нагруженную телегу, запряжённую четвёркой битюгов – но колеса увязли в раскисшей почве по самые оси, и ни в какую не желали двигаться с места. Просёлок был заброшенный, ездили здесь редко и мало, так что на помощь – да ещё в такую ночь – надеяться не приходилось.

Конец их стараниям положила молния. Ветвистый сверкающий змей ринулся с ночного небосклона, ударил в телегу – и та, крякнув, развалилась, мгновенно вспыхнув. Мужиков раскидало, а уложенная на телеге гранитная глыба раскололась: самый большой кусок остался на месте, те, что поменьше, откатились в стороны. Испуганные лошади, рванув с места, скрылись в потоках дождя, и на какое-то время над просекой воцарились лишь шум воды и завывание ветра.

Затем одна из фигур на земле пошевелилась, с трудом поднялась, встряхнула несколько раз головой; один за другим пришли в себя и остальные. Мужчины обступили обугленные остатки телеги, уже потушенные ливнем, и в молчании рассматривали свой груз. Не довезённый до места монолит, предназначенный под памятный кенотаф, теперь был превращён в одиннадцать разных по размеру обломков.

Наконец старший, заросший до самых глаз кустистой бородой, несколько раз недоверчиво, на пальцах, пересчитав разбросанные на просеке куски, сказал:

– Видать, на то Божья воля…

* * *

Аксинья сидела на постели, расчёсывая гребнем волосы. В чёрных, слегка волнистых прядях за последние годы добавилось серебристых ниточек, да и на лице – это она знала наверняка, хоть и не любила разглядывать себя в зеркале – пролегли в уголках глаз и губ сеточки горьких морщин. На миг рука замерла, задрожала, но затем вновь продолжила плавные монотонные движения: плакать для неё давно стало роскошью. Не было уже на свете старушки-свекрови, некому больше уберечь от наглого барича – впрочем, и самого барича тоже не было, до сроку скосил его апоплексический удар. Старый граф, когда это случилось, за одну неделю сильно сдал, и теперь почти не выезжал из поместья, но жена лесника всё равно продолжала исправно выполнять обязанности, доставшиеся ей по наследству от мужа.

Был у неё теперь только Потап. Сынишка спал в кроватке, и в свете притушенной керосиновой лампы лицо его выглядело не по-детски серьёзным. С каждым годом малыш всё больше и больше походил на отца – и внешностью, и повадкой. При мысли о Богдане рука женщины снова замерла, Аксинья прерывисто выдохнула – то ли всхлип, то ли стон – и вдруг тренькнул дверной колокольчик. Удивлённая женщина схватила подвешенное на стене ружьё: в ночную пору какой добрый человек будет по лесу шататься?

Колокольчик звякнул ещё раз. Потом кто-то несильно, но настойчиво постучал в дверь: тук, тук-тук, тук-тук. У Аксиньи ёкнуло сердце – казалось, из давней, другой жизни донёсся этот стук, каким молодой жених поздними вечерами тихонько вызывал её из отцовского дома. Ещё толком не соображая, что делает, женщина шагнула к двери и отодвинула засов.

Скрипнула тяжёлая створка. Будто не видя нацеленного на него ружья, шагнул через порог кто-то высокий, бородатый, в заскорузлом от грязи тулупе.

– Здравствуй, смугляночка моя.